Повседневная жизнь русских литературных героев. XVIII — первая треть XIX века : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отчасти дело объясняется юностью самой культуры. В ней, затаив дыхание, слушали подобные речи. И верили им. Недаром восторженный Белинский увидел героя теми же глазами, что и автор:

«Какой страшный человек этот Печорин! Потому что его беспокойный дух требует движения, деятельность ищет пищи, сердце жаждет интересов жизни… Не подходите слишком близко к этому человеку, не нападайте на него с такою запальчивою храбростью: он на вас взглянет, улыбнется, и вы будете осуждены… В этом человеке есть силы духа и могущество воли… В самых пороках его проблескивает что-то великое… Его заблуждения, как ни страшны они, острые болезни в молодом теле, укрепляющие его на долгую и здоровую жизнь… Душа Печорина — не каменистая почва, но засохшая от зноя пламенной жизни земля: пусть взрыхлит ее страдание и оросит благодатный дождь, — и она произрастит из себя пышные, роскошные цветы небесной любви»^[528].

Не произрастит. Здесь Лермонтов куда дальновиднее критика, потому что пишет о целом поколении, не обещавшем чудес: «под бременем познанья и сомненья в бездействии состарится оно».

В предыдущем поколении, как сказано выше, взрослели рано. М. С. Воронцов в 24 года вел переговоры по присоединению Имеретии к России, М. Ф. Орлов в 26 лет принимал капитуляцию Парижа… Возможно, дело в самом деле. В его наличии.

Обычно много говорят о «затхлом воздухе николаевского царствования», о притеснении свободомыслия, о самодержавной реальности. А нам стоит в который раз вспомнить «старших братьев», теперь «отцов», которые и стянули к себе все значимые дела. Отшумели Наполеоновские войны. После Эпохи героев пришла Эпоха победителей. А победители имеют привычку заедаться, чваниться, выступать всезнающими арбитрами, поучать — судить и каждого мерить по своей мерке. Им кажется, что молодые ни на что не годятся. Что тем ничего нельзя доверить.

Привыкнув от всего ограждать близких, «отцы» и не заметили, как сами развили в «детях» инфантилизм, апатию: все равно любое дело вырвут из рук и долго будут показывать, как надо. Нежелание брать на себя хоть малую толику ответственности — отличительная черта людей 1840-х, 1850-х годов. Через прозрачную границу они глядели на революционные бури в Европе и не действовали, а оценивали происходящее. Наконец, пришло время сказать свое слово в Крымской войне, и слово это было…

«Зачем я жил? Для какой цели родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение великое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных. Из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо. Но утратил навек пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни!.. Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил».

Еще один самонаговор. Печорин очень даже способен любить: его сердце не мертво. Но вот взять на себя ответственность за свои поступки — этого герой пока не может.

Если Максим Максимыч — родитель, то герой — настоящий ребенок, не умеющий себе ни в чем отказать. Ему любопытно — он следит за контрабандистами. Хочется красивую черкешенку — подстраивает похищение Бэлы. Весело позлить Грушницкого — влюбляет в себя девушку, у которой мог состояться роман не с ним. Страшно терять свободу — говорит ей, опозоренной его поведением и дуэлью, что не станет жениться. Неприятно встречаться со старым сослуживцем — изо всех сил увиливает.

Ну и к каким годам правильно было бы отнести подобное поведение? Даже не к двадцати трем. А ведь перед нами вроде бы взрослый человек, которому пора думать о последствиях своих поступков. Современный читатель не всегда о них догадывается. Контрабандисты в известной степени были полезны, и не только населению, которое покупало товары без таможенной наценки. Из писем служившего на Кавказе А. А. Бестужева-Марлинского видно, что «дикий край» не мог удовлетворять потребности армейских офицеров в европейских товарах. Если речь шла об одеколоне, часах, шубах, хороших сапогах, оружии не местного происхождения, бумаге, книгах — все приходилось посылать из Москвы и Петербурга. Форму шили в Одессе, на худой конец, в Керчи. А дальше — «в Тифлисе одни стены европейские, все прочее неотмываемая Азия»^[529]. Поэтому городские власти Тамани и не трогали «честных контрабандистов». Те обеспечивали необходимые поставки. После ночного плавания с «ундиной», когда Печорина чуть не утопили, обитатели бегут из хижины на берегу. Бросают слепого мальчика и старуху. Помимо жалости к людям, которые кое-как жили до приезда гостя, нарушен еще и общий баланс товарообмена в городке. А его поправить не так-то просто.

Впрочем, «какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!».

Еще красноречивее история Бэлы. Печорин не смог отказать себе в удовольствии завладеть дочерью «мирного князя». Ну какой же романтический герой без пленной дикарки? Он к ней и правда привязался, но, как и положено испорченному цивилизацией человеку, вскоре заскучал. В результате: Бэла убита разбойником Казбичем. Убит и ее отец — «мирной князь», что куда важнее со стратегической точки зрения. Сын князька Азамат, который должен был занять его место, бежал. В повести описаны душевные страдания Максима Максимыча и героя. А вот положение, которое создалось в результате действий офицера, ускользает от нас.

Между тем из-за смерти одного замиренного кавказского владетеля происходит напряжение по всему участку границы — образовалась брешь. Как уж ее заткнул Максим Максимыч — его дело. Ведь не о нем речь в повести. Вот такого рода эпизоды и раздражали императора. Ему бы, наверное, было интереснее узнать: а как выкрутился бывалый служака? Почему «злые чечены» с наточенными кинжалами не поползли на берег? Сознаемся, и нам интересно.

Еще меньше ответственности в истории княжны Мери. Из «Княгини Лиговской» мы знаем, что в Петербурге кавалергард Жорж Печорин развлекал себя тем, что расстраивал чужие свадьбы: видел в свете девушку, у которой вот-вот должна была сладиться партия, начинал за ней ухаживать, отбивал от нее кавалеров и в последний момент не женился сам.

Теперь то же происходит на водах. Самые заметные гости сезона — княгиня с дочерью. Вокруг княжны увиваются обожатели. Но хуже всех Грушницкий, который принимает романтические позы и потому небезразличен девушке. Она бы и сама разобралась в юнкере, но Печорин ускорил развязку: привлек к себе неопытное, но дерзкое сердце Мери. После дуэли, в которой ее имя слишком замешано, единственный порядочный поступок — жениться. Но нет, Печорин произносит несколько красивых фраз и покидает место действия. Мать и дочь опозорены.

Итак, в повести есть родитель, есть ребенок, но нет взрослого. Печорин никак не может переступить грань и превратиться в ответственного человека. Это наблюдение Лермонтова в высшей степени символично для всего поколения. Подростковая психология ярко выразилась в поведении русского общества и русской прессы после Крымской войны. Найти одного виноватого, благо царь уже мертв, а от себя отвести всякий намек на ответственность. Как с Бэлой, как с Мери, как с дуэлью, как с контрабандистами…

Взросление чаще всего происходит через женщину. Категорический отказ героя вступать в брак имеет мистический оттенок: «…над мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть; как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень… Я готов на все жертвы… но свободы своей не продам… Это какой-то врожденный страх». Оказывается, в детстве гадалка предсказала Печорину, что он умрет от «злой жены». И герой верит, «что ее предсказание сбудется».

Как не сбыться? Почти все рано или поздно делают роковой шаг. Но пока именно страх удерживает Печорина в состоянии вечного юноши. Не дает переступить порог взрослой жизни. Ведь женитьба, помимо прочего, — это очень много ответственности, в том числе и материальной.

Еще в «Княгине Лиговской» автор здраво судил на сей предмет. Родители бранили Лизавету Николаевну Негурову, бальную знакомую Жоржа: «Вот, матушка, целый год пропустила даром, отказала жениху с двадцатью тысячами дохода, правда, что он стар и в параличе, да что нынешние молодые люди! Хорош твой Печорин, мы заранее знали, что он на тебе не женится… что ж вышло? он же над тобой и насмехается».

Видимо, серьезность, бесповоротность шага пугали героя. Этим он близок читателям-подросткам, страшащимся подпасть под власть непонятного и явно враждебного существа: «Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов, мышей…»

Рассуждения Печорина очень показательны: «Я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли, что я никогда и ни чем не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук… или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?»

Рисовка? Поглаживание себя по самолюбию? «Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело!.. Один раз, один только раз я встретил женщину с твердою волей, которую никогда не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…»

О ком это? О Сушковой? О Лопухиной? О княгине Щербатовой? О бедняжке Бахерахт? Не утруждайтесь. Во всей России в это время «твердую волю» приписывали только одной даме — княжне, вернее, великой княжне Марии Николаевне. Близкие называли ее «Мэри». Именно с ней поэт расстался «врагами», хотя, конечно, ни о каком романе речи не шло…

Не шло, но, возможно, подразумевалось. А в тексте повести и намекалось. Некая записка. Некое кольцо… Если державный родитель только заподозрил, что дочь хоть отчасти послужила прототипом обманутой Мери, то его отзывы становятся по-человечески понятны. К моменту выхода «Героя…» Лермонтов был более чем известен царской семье, и не только благодаря стихам на смерть Пушкина.

В мемуарах князя Мещерского есть зарисовка, как будто не относящаяся к Лермонтову. Князь дружил с поэтом, чтил его память и в тексте называл полную фамилию. Но в неприятном рассказе упомянул некоего «поручика Л***», да к тому же добавил, что тот служил в Преображенском, а не в лейб-гвардии гусарском полку. Но поведение очень узнаваемо. «Балов было в обществе в то время очень много… Но самые изысканные, и к тому же для немногих избранных, были придворные балы в Аничковом дворце. Быть приглашенным на эти балы считалось между гвардейскими офицерами большим почетом».

«После больших стараний, исканий и забот» поручик «Л***» несколько раз побывал в Аничковом и «стал часто забываться». Чему способствовала и обстановка: «на Аничковых балах было как бы менее сдержанности, менее этикета, более свободы, чем на больших балах в Зимнем дворце». Император «бывал особенно общителен», ходил по залу и «удостаивал разговора» некоторых гостей. Однажды он обратился к недавно произведенному в следующий офицерский чин князю Александру Голицыну с парой похвальных слов. Тот поклонился.

«В этот момент, когда государь уже собирался идти далее, сосед мой поручик Л***… неожиданно вмешался в разговор и сказал государю с некоторою ужимкою: „Вот и я, ваше величество, нахожусь шестой год в чине поручика“. Государь приостановился, не поворачиваясь к нему, молча окинул его через плечо несколько раз с ног до головы своими грозными очами и, не говоря ни слова, пошел дальше. Я никогда не мог забыть этой минуты. Мне кажется, что, если б я был на месте поручика Л***, я бы провалился сквозь землю!»^[530]

Кажется, что мемуарист полностью зашифровал текст. Ведь Лермонтов не носил чин поручика «шесть лет». Но так ли важно, с какими именно словами малоизвестный гость обратился к императору? Достаточно одной развязности, которую подчеркивали все петербургские знакомые Лермонтова того времени. Не является ли приведенная сцена разгадкой запрета производить Лермонтова в следующий чин, который был дан Николаем I? Кавказское начальство могло лишь докладывать о геройствах поручика на высочайшее имя…

Впрочем, столичное общество само воспитывало те качества, которые за глаза осуждало. После возвращения поэта из первой ссылки его наперебой стали приглашать в лучшие дома — ведь он сделался известен. И гоним. Одно это превращало вчерашнего опального писателя в интересный салонный трофей. Свои ощущения Лермонтов передал Жоржу Печорину из «Княгини Лиговской».

«На балах Печорин… был или печален, или слишком зол, потому что самолюбие его страдало… У него прежде было занятие — сатира, — стоя вне круга мазурки, он разбирал танцующих, и его колкие замечания очень скоро расходились по зале и потом по городу; но раз как-то он подслушал в мазурке разговор одного длинного дипломата с какою-то княжною. Дипломат под своим именем так и печатал все его остроты, а княжна из одного приличия не хохотала во все горло; Печорин вспомнил, что когда он говорил то же самое и гораздо лучше… она только пожала плечами».

[528] Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 3. М., 1953. С. 143–144.

[529] Бестужев-Марлинский А. А. Письма Н. А. и К. А. Полевым. 1831–1837 гг. // Русский вестник 1861. № 4. С. XXXIX.

[530] Мещерский А. В. Указ. соч. С. 281.