— Ну что ты так мучаешься? — искренне спрашивает она. — Любовь любовью, но нельзя же так терзать себя.
Муж не отвечает.
— Можно я посижу с тобой?
— Сиди, — безразлично говорит он, но даже не шевелится.
Шура осторожно усаживается на самый краешек постели.
— Голова не болит?
— Болит.
— Может, дать пятерчатки?
— Не надо.
— Может, ты есть хочешь?
— Не хочу.
— Ты уже два часа как ничего не ешь… давай я все-таки принесу что-нибудь.
— Нет.
— А хочешь — сделаю на обед токану с грибами? Ты же любишь грибы…
— Не хочу.
— Ты обращаешься со мной так, словно я в чем-то виновата. — Шура говорит это извиняющимся тоном, но нервы ее на пределе.
— Ты? — муж по-прежнему неподвижен. — Разве я что-нибудь говорю?..
У Шуры загораются глаза.
— Ха! А что ты можешь про меня сказать? Разве есть еще на свете такая дура, которая терпела бы все твои капризы? Другая на моем месте давно облила бы тебя бензином и подожгла, а я… нянчусь с тобой!
Муж резко отворачивается к стенке и… молчит.
— Ну вот! Ты же еще и сердишься.
Молчание.
— Уж не на меня бы тебе сердиться. — Шура смягчает голос — Ты ведь сам знаешь, что я для тебя на все готова. Если нужно, могу умереть, слышишь? Не молчи. Ты мне веришь?.. Разве я виновата, что она не хочет и слышать о тебе? Может, попробуешь прямо поговорить с ней?
— Сам? — словно не веря услышанному, спрашивает муж. — Я сам?
— Да, ты сам. Ведь это любовь, а не какие-нибудь там… гадости. По крайней мере, зайди и представься. Письма — это одно, а личный контакт — совсем другое. И хоть бы твоим почерком были написаны, а то ведь она понимает, что я под диктовку… Меня она даже не удостоила ответом, хоть я и писала ей дважды.
— Надо было пойти.
— Я ходила…
— И что же?
— Ничего.
— Да я сам знаю, что ничего! Я не о том… Как она, как выглядит?