Никого нет.
Один он лежит в часовне. И над ним же священник совершает каждение.
Опять пригорюнился Горемыкин.
Хочется ему сказать священнику:
— Батюшка! Меня Сидором звать, а не Терентием!..
Не слышит батюшка.
Где же живым слышать мертвого?
Довезли раба Божьего Сидора — Терентия на простой тележке к месту вечного упокоения.
Гроб колыхается во все стороны и грозит свалиться.
Сторож торопливо везет его и, видимо, недоволен, что приходится из–за какого–то бездомного голыша тратить дорогое время.
Лежит Горемыкин спокойно в тихом своем убежище и больше ни о чем не волнуется. Примирился со всеми не
справедливостями.
— Скорее, могильщик, вези меня от людей, от жизни бестолковой!..
Тихо дрожит в весенней чути последний надгробный напев священника:
— Вечная память…
Г. Алексеев
ЧЕЛОВЕК И СМЕРТЬ
(Сказка)
Шел человек полем — глядь, под ракитой сидит смерть, блох со скуки бьет.
— Куда идешь, Божий человек?
— На жнива, полдник рабочим несу.
— Погоди маленько, — говорит смерть, — я по твою душу пришла. Черед тебе Господу Богу представиться.
— Ну что ж, — отвечает человек, — черед так черед. Против рожна не попрешь! Давай, однако, наперед пообедаем — несподручно в далекий путь голодным идти.
— Давай пообедаем.
Сели под кусток, разостлал человек поддевку, борща в миску насыпал — дымится борщ как ладон благовонный, шкварки так и потрескивают. Похлебали борща — принялись за кашу; выели и кашу — весь горшок до донушка.
Встал человек, помолился Богу на восход солнечный и на запад, четырем сторонам поклонился и говорит:
— Можешь теперь мертвить меня, коль моя череда приступила. Готов я Господу полный дать ответ, а только, думаю, рано мне помирать. В самую вхожу силу, и жизнь, по правде сказать, очень мне нравится.
Усмехнулась смерть в кулак, а потом и говорит:
— Давно я так не обедала, как ты меня угостил. Вот тебе пятьдесят лет отсрочки — иди и живи. А пятьдесят лет пройдет — найду я тебя и умертвлю.
— Спасибо тебе, безребрая.
Пошел он к хозяину своему. Солнце светит, пташки щебечут, на огородах цветы качаются — такая его веселость взяла.
— Дай, — говорит, — хозяин, я на твоей дочке женюсь.