— Я вижу, вы затрудняетесь говорить по-английски, — перебил его Холмс. — Надо вам заметить, что я прожил, благодаря стечению некоторых обстоятельств, три года в России и очень хорошо изучил ваш язык, так что, думаю, нам лучше будет говорить на вашем родном языке. Кстати, доктор Ватсон, как истый лингвист, тоже знает его в совершенстве.
Все это Холмс проговорил на чистейшем русском языке.
— Тем лучше! — произнес ошеломленный купец. — Видите ли… дело, о котором я хочу говорить с вами, не совсем обыкновенное… Я сам — владимирский и мои предки издавна имели торговые дела в городе Владимире. Главным образом мы торговали сырьем. Дед мой, затем по наследству отец, а потом и я имели и имеем там кожевенные склады, а покупщиками нашими, в большинстве случаев, являются заграничные фирмы. Лет шесть тому назад, отец мой вздумал продать свой одноэтажный, каменный дом, в котором жила наша семья, и купить другой, большой. Так как отец был уже стар и скуповат, то он хотел подыскать подходящий дом недалеко от склада, чтобы не заводить лошадей и не тратиться на извозчиков. В нашем квартале был подходящий дом. Это было довольно большое, двухэтажное, каменное строение, с большим двором и садом, обнесенными высоким каменным забором, и со всеми хозяйственными постройками. Дом этот уж лет десять стоял без жильцов и про него ходили по городу странные слухи. Говорили, что после смерти старого хозяина в доме стали ходить привидения и вообще появляться разная чертовщина…
Черепанов сделал маленькую паузу.
Шерлок Холмс, который сначала слушал рассказ со скучающим видом, при последней фразе оживился.
— Ваш рассказ, кажется, начинает становиться интересным, — произнес он, искоса взглядывая и на меня.
— Да, он не совсем прост, — ответил купец. — Некоторые из обывателей, проходившие по этой улице в полночь, часто замечали в окнах странный свет, словно тончайшая молния прорезала во все стороны воздух комнат. Иногда, среди этого странного света, замечали какую-то фигуру, неясную, похожую на скелет, укутанный в белый саван, и говорили, что кости скелета светятся… Явление это происходило очень редко, так что видели его только немногие и поэтому, хотя они и клялись в правдивости рассказа, большинство горожан не придавали этим толкам никакого значения.
— А кому принадлежит этот дом? — перебил Холмс.
— Некоему Андрею Васильевичу Молалеву, — ответил Черепанов. — У него в городе три дома, из которых последний он купил лишь недавно, и маленькая мелочная лавка. Он торгует также скотом и поэтому часто разъезжает. Сам он не живет в заброшенном доме, а помещается в другом, стоящем по другую сторону улицы, наискосок от таинственного дома. Полиция, возбужденная толками о привидениях, несколько раз производила внезапные ночные обыски в доме, но не могла найти ровно ничего и дом продолжал пустовать. Молалев несколько раз говорил, что не прочь продать проклятый дом, но, как человек богатый, запрашивал очень дорогую цену, что в связи с молвой о привидениях отбивало всех покупателей.
— Вы говорите, что Молалев торгует скотом? — спросил Холмс, перебивая рассказчика.
— Да. Это, кажется, его главная доходная статья, приносящая ему, как говорят, очень хороший доход, — ответил Черепанов. — Итак, я продолжаю. Для моего отца этот дом казался очень подходящим. И к тому же он был совершенно лишен суеверия и всегда скептически относился к рассказам о таинственном доме. Он был человек религиозный и утверждал, что никакая нечистая сила не устоит перед молитвой, в особенности если перед тем освятить дом и повесить по углам во всех комнатах иконы. Обдумав покупку, он отправился однажды к Молалеву и заявил ему о желании приобрести дом. Три дня подряд торговались они и наконец остановились на тридцати тысячах…
— Сколько же он уступил с первоначальной цены? — задал вопрос Холмс.
Черепанов слегка задумался.
— Если не ошибаюсь, тысячи две. Помню только, что очень мало, — ответил он. — Однако отец сделал оговорку. Он решил испробовать дом. Было условлено, что отец переселится в страшный дом и если, через месяц, ничего особенного не случится, он покупает его. Молалев охотно согласился. На следующий день после этого отец мой переехал в новый дом, взяв с собою четырех работников и двух приказчиков. Все эти люди служат у нас с детства, очень привязаны к нашей семье и никто из нас никогда не замечал за ними ничего предосудительного. Нас, то есть семью, он не взял с собою на житье и мы лишь присутствовали, когда осматривали дом. Я, отец и служащие осмотрели все помещение самым тщательным образом. Мы выстукивали стены, осматривали чердак и подвал, но не нашли решительно ничего подозрительного. Все было в полной исправности и все ключи целы. Отец мой выбрал для своей спальни комнату, выходящую двумя окнами во двор, имевшую единственную дверь, соединявшую ее с другой, выходившей окнами на улицу. В этой спальне рамы были двойные, забитые гвоздями изнутри и замазанные замазкой еще с зимы. В одном из окон была маленькая форточка, которую, как помню, я закрыл сам на защелку. В эту-то комнату мы перенесли кровать отца, ночной столик, умывальник и кое-какие мелочи, а сами, с наступлением вечера, ушли. По рассказам служащих, отец расположил их в эту ночь спать в той комнате, в которую выходила его дверь, а сам заперся на ключ. Эту ночь, неизвестно почему, мы сильно тревожились и почти не спали, бродя всю ночь взад и вперед по улице…
Рассказчик на минуту остановился, причем на его лице отразилось безумное страдание.
Мы слушали его молча, стараясь не прерывать рассказа.
Поборов волновавшие его чувства, Черепанов снова заговорил:
— То, что видел я, было действительно поразительно. Ровно в двенадцать часов ночи, комната, в которой, как мы знали, спали наши служащие, вдруг заискрилась тонкими молниями. Но это было мгновенно и явление исчезло через несколько секунд. Чувствуя, что я совершенно расстроен нервами, я не придал в эту минуту явлению никакого значения, объяснив его галлюцинацией. Однако, едва настало утро, я с матерью отправились в дом. На наш звонок нам отпер дверь один из служащих и на вопрос мой: «все ли благополучно?» ответил, что ночь прошла спокойно, все крепко спали, а отец спит и до сих пор. Подождав с час, я постучал в дверь отцовской комнаты.
Ответа не последовало. Я постучал сильнее, но гробовое молчание царило по-прежнему в запертой комнате. Предчувствуя что-то ужасное, мы стали изо всей силы колотить в дверь. Но ответа по-прежнему не было. Одного из служащих я послал за полицией, и когда пришел пристав с несколькими городовыми, мы общими усилиями взломали дверь…
Черепанов снова замолк, охваченный воспоминаниями.
Холмс слушал его очень внимательно и по загоревшемуся вдруг взору его видно было, что рассказ купца заинтересовывает его все больше и больше.
— Не желаете ли рюмку хересу? — спросил он, когда рассказчик остановился.
Черепанов утвердительно кивнул головой.
Холмс подошел к небольшому шкафчику, стоявшему в углу, достал оттуда бутылку и стакан и поставил их на стол.
— Ваш рассказ очень интересует меня, — проговорил он, глядя, как Черепанов отпивает маленькими глотками вино.
— Благодарю вас, — ответил купец.
Он поставил на стол опорожненный стакан и продолжал:
— Когда мы вошли в комнату моего отца, нам представилась ужасная картина! Отец, с перерезанным горлом, лежал на кровати. Вокруг него стояла лужа крови… Глаза его были широко открыты и в них застыло выражение ужаса… Никаких следов, ни орудий преступления в комнате не было. Дверь, при исследовании, была заперта изнутри и ключ торчал в замочной скважине, но форточка была приоткрыта…
— Мог ли человек пролезть в эту форточку? — вставил вопрос Шерлок Холмс.
— Никоим образом! — горячо возразил Черепанов. — Я думаю, даже семилетний ребенок не мог бы пролезть в нее! Вещи все были на своих местах и лишь умывальник, стоявший у противоположной кровати стены, был отодвинут аршина на два к середине комнаты. Вероятно, отец снова осматривал комнату и зачем-нибудь передвинул его. Вот все, что случилось.