– Нет же, я правда боялся. Но я решил, что мне ничто не угрожает, пока шериф не догадается, что камень у меня. Кроме того, даже верни я Бему находку, он скорее всего убил бы и меня.
Холмс посмотрел на него с удивлением, а Рафферти покачал головой:
– Интересно, мистер Блеген, выучили ли вы хоть одну из заповедей, пока были священником? Вы до самого конца что-то просчитывали и замышляли; прикидывали, как продать камень повыгоднее, а деньги оставить себе. Может быть, шерифу и стоило оказать миру любезность, перерезав в итоге ваше никчемное горло.
Слова Рафферти, с которыми я даже отчасти был согласен, все еще звучали у меня в ушах, когда мы прибыли в место, где артефакт нашел последний приют.
– Копайте, – велел ирландец бывшему священнику, когда мы выгрузились из экипажа. – Хоть раз поработайте честно. Если камня там не окажется, я сам перережу вам горло.
Блеген покорно сделал то, что ему велели, и буквально через пару минут земля отдала нам свое сокровище. Когда мы собрались вокруг ямы, я поймал себя на мысли, как далеко мы зашли в нашем расследовании и как неуловим был камень. Сейчас я чувствовал странный укол разочарования, поняв, что артефакт утратит свою магическую власть над моим воображением, стоит мне увидеть его или прикоснуться к нему.
С помощью Рафферти мы подняли камень на поверхность и перенесли в один из экипажей Кенсингтона. Меня поразила невзрачность монолита. Но эта темно-серая плита с аккуратными рунами стоила четырех жизней и чуть не угробила нас самих.
Холмс, жаждавший оценить артефакт, забрался в экипаж и полчаса в деталях рассматривал камень. Он изучил буквально каждый дюйм через увеличительное стекло, измерил рулеткой, повернул под всеми мыслимыми углами, потер руками.
– Ну, и что думаете? – спросил Кенсингтон, когда Холмс закончил осмотр.
– Это прекрасная подделка, только вот все руны совершенно одинаковой высоты, что наводит на мысль об использовании современных инструментов, а не средневековых. Да и сами следы долота слишком свежие для древней плиты. Жаль, что столько жизней загублено из-за такой глупости.
На этой печальной ноте мы завернули камень в брезент и поехали обратно в Александрию в лучах ярко-оранжевого заката. На следующее утро нас ждал долгий путь в Лондон, а Рафферти возвращался к себе в Сент-Пол.
Перед возвращением в отель мы снова заскочили к Джорджу Кенсингтону, чтобы проститься с его домашними. Сначала мы мило поболтали с хозяином и его женой, а потом поднялись наверх к Муни. Она, как всегда, сидела за столом и снова рисовала. На этот раз на картинке по темно-синему небу плыли белоснежные облака, а на одном из них парила девочка, очень похожая на саму художницу, с развевающимися белокурыми волосами.
– Это ты на облаке? – спросил Рафферти.
– Да. Я люблю облака. Они мягкие.
Рафферти улыбнулся:
– Когда-нибудь ты попадешь туда к ангелам.
– У меня есть секрет, – заявила девочка, продолжая заведенный между ними ритуал.
– Я так и знал! – Рафферти хлопнул в ладоши. – Кто начнет? Ты или я?
– Я.
Я ждал, что малышка снова прошепчет что-то Рафферти на ухо, как и раньше, но она вдруг открыла стол, порылась там и вытащила маленький снимок.
– Красиво, – сказала она, протягивая фотографию ирландцу.
Снимок, похоже, был сделан с сеновала в амбаре. На нем два человека – Вальгрен и Блеген – стояли перед руническим камнем; Вальгрен занес правую руку, чтобы ударить по камню долотом, а Блеген словно бы наблюдал и контролировал процесс.
– Какая красивая фотография, – похвалил Рафферти. – Готов поклясться, ты спрятала ее от плохого человека.
– Да. Спрятала. Плохой человек мертв, как и папа. Это грустно. А теперь скажи мне свой секрет.
Рафферти что-то шепнул ей на ушко, и лицо девочки озарила улыбка.
– Что вы ей сказали? – спросил я.
– Сказал, что теперь у нее появился новый дядя – я, и что я буду при первой же возможности навещать ее.
Девочка внезапно поднялась со стула и обняла огромного ирландца:
– Ты мне нравишься. Ты смешной.
– А ты самая смелая девочка на свете, – сказал Рафферти, заключая ее в объятия. – И самая хорошенькая. Мы останемся друзьями навсегда, что бы ни случилось.