– Полагаю, Муни вам не призналась, – сказал Холмс.
– Да. Она никогда прямо ничего не говорит. Я как-то раз сказал своей благоверной, что пытаться выудить у Муни информацию – все равно что сидеть под высокой яблоней: до яблока не дотянешься, не стряхнешь его с ветки, остается только ждать, пока оно созреет и упадет само.
– Давайте надеяться, что так и произойдет сегодня, поскольку нам очень нужна полезная информация.
Мы поднялись в комнату падчерицы Кенсингтона и тихонько подошли к тому месту, где сидела девочка.
– Привет, Муни, – сказал Холмс.
Она подняла взгляд, но не удостоила нас приветствием. Как и в прошлый наш визит, она сидела за столом и что-то увлеченно рисовала, а ее фарфоровое личико поблескивало в свете лампы. Мы устроились рядом, после того как Кенсингтон спросил, не хочет ли она поговорить с «парой джентльменов».
– Я тут кое-чем занята, – сообщила девочка, показывая нам листок бумаги. – Мне кажется, очень миленько получается.
К рисунку вряд ли подходило определение «миленький», поскольку это была самая жуткая картинка из всех, какие я когда-либо видел. Темными красками в центре юная художница изобразила человека – может быть, Олафа Вальгрена? – лежащего лицом вверх в неглубокой могиле. У тела в черном похоронном костюме не было глаз, лишь пустые глазницы. Над ним возвышалось подобие надгробного памятника, но без имени; это явно был рунический камень с наполовину законченной надписью в стиле того рисунка, который мы с Холмсом видели в прошлый раз. На плите сидел большой стервятник, хищно уставившийся на труп, а вдалеке из-за деревьев выглядывала девушка – Муни? – которая держала в руках нечто вроде маленькой коробки.
– Я этого раньше не видел, – прошептал нам Кенсингтон.
Холмс сказал:
– Ты чудесная художница, Муни. Расскажи нам о своем рисунке.
– А я вас помню, – произнесла девочка, и ее голубые глаза сфокусировались на Холмсе, хотя у меня возникло впечатление, что она смотрит скорее не на него, а сквозь него: на что-то, видное только ей. – Вы задаете вопросы. А у меня тоже есть вопрос.
– Трудный?
– Может быть. Куда папа попал, когда умер?
Холмса, казалось, реплика девочки поставила в тупик, и пока он придумывал, что ответить, подал голос Рафферти:
– Я могу тебе сказать.
Девушка перевела взгляд на Рафферти и сообщила:
– А вы толстый.
– Что правда, то правда, дитя мое, – признал Рафферти со смешком. – Мне сегодня как раз об этом напомнили. Но для толстого я довольно много знаю и даже догадываюсь, куда отправился твой папа.
– Правда?
– О да!
– Вы считаете, он попал на небо?
– Нет, а ты?
– Я тоже так не считаю. Небо слишком далеко. Там никто не живет. А папу съедят, вот что я думаю. Всех съедают.
– Хищные птицы, стервятники, – кивнул Рафферти. – Хищные птицы съедят твоего папу.
– Но сначала они выклюют ему глаза.
– Да-да, именно так.
Меня поразила эта отвратительная беседа, но в то же время я ощутил, что Рафферти каким-то образом начал протаптывать дорожку в сознание девочки.
– Я их видела, – сообщила она.
Рафферти подумал немного, пытаясь понять странный ход мыслей девочки, а потом уточнил: