Зато у нас есть дочь.
И это лучше всего перечисленного. А пропущенное мы наверстаем. Обязательно. Как только я прогоню тоску и печаль из этих прекрасных колдовских глаз. Я и грузинское красное полусладкое. Ты же мне поможешь, генацвале?
— Боже, как вку-у-у-усно, — бормочет она, прикрыв от наслаждения глаза. — Это просто с ума сойти, как нереально вкусно. Спасибо.
— Всегда рад.
— И за ремонт спасибо. Все здорово. Правда. Только… не делай так больше.
— Тебе что-то не понравилось?
— Нет, что ты. Даже я не придумала бы лучше, — она недоверчиво качает головой, окидывая взглядом собственную кухню в очередной раз. — Но это очень дорого. Получается, что ты и оплачивал аренду, и еще сделал ремо…
— Оля, почему мы говорим об этой ерунде? — прерываю я ее сумбурную речь.
Она снова утыкается взглядом в пустеющий бокал.
— Потому что я еще не набралась храбрости сказать то, о чем давно должна была сказать.
Она делает небольшой глоток, ставит стеклянную посудину подальше от себя и вдруг выпаливает:
— Данил, прости, но я с большим трудом переношу твое присутствие рядом с собой.
Черт.
Значит, это то, чего я так боялся.
— После всего произошедшего между нами… Я много думала… Я никогда не стану чинить тебе препятствий, если ты захочешь видеть дочь. Но мне с тобой лучше не встречаться.
— Почему?
— Потому что…
Она снова тянется к бокалу, но на полпути ее рука опускается на стол, сжимаясь в кулак.
— Потому что мне больно видеть тебя.
Она поднимает на меня взгляд, и я замечаю, как дрожат ее губы.
— Потому что очень больно так часто видеть тот рай, который ты потерял навсегда.
Не понял.
— Потому что слишком поздно я поняла, что люблю тебя. Что все те глупые слова о химии и гормонах… Я себя пыталась зачем-то убедить в том, что ничего не чувствую к тебе. А когда поняла, что все ровно наоборот… Было слишком поздно. Ты прости меня за это признание. Я знаю, что тебе неприятно это слышать, но… еще раз извини, но я должна была сказать тебе это. Я тебя люблю. А ты меня разлюбил. Ты сам мне об этом сказал. Так бывает, но…
Я не хочу больше слушать эту херню. Просто не хочу.
Поэтому молча сгребаю одной рукой ее гриву волос, опрокидывая попутно что-то на пол, и затыкаю ее рот поцелуем.
Не, ну правда, сколько можно жилы из меня тянуть, а?
Ее губы такие сладкие, слегка отдающие терпкостью красного вина. Но их вкус пьянит сильнее любого самого крепкого хмельного напитка. Серо-зеленые глаза широко распахнуты, а сердце колотится под моей жадной рукой, как пойманная пташка. Мне хочется заорать от восторга при виде ее неподдельного изумления, но в детской спит дочка, и только хриплю в нежное, полыхающее жаром ушко:
— Какого ху… художника, ты не поговорила со мной раньше, глупая-глупая моя женщина. Столько времени потеряли.
Она такая легкая в моих руках. И так доверчиво прижимается. И дрожит. И что-то пытается бормотать про то, что, наверное, надо переодеться с дороги или что-то там сделать в душе.
К черту!