— Повстанцы. Он шел над отчужденными территориями.
Сорью облизала губы, а память и воображение наперебой штурмовали ее, услужливо подсовывали образы, обрывки, мысли, картинки.
«Его больше нет.
„Могу врезать тебе“ — это я Нагисе. Жаль, не выйдет танец та твоей могиле.
Чертов йокай опередила. И здесь опередила, хотя я даже сама не знала, что хотела сбить его.
Евы Синдзи больше нет.
„Стреляй, Синдзи!“
Евы Синдзи больше нет.
Ненавижу, тварь нулячая.
„Тебе не место здесь“.
„Спасибо, Аска!“».
Аска ладонями сжала голову и вонзила локти в столик. Отчего-то было невыносимо больно, и это была та боль, которую можно извести только еще большей. Сорью остановила себя за миг до того, как вцепилась ногтями в виски.
— Аска?
Голос был тусклым и подрагивал, будто шел через толстое стекло. Девушка провела рукой по лицу и убрала волосы с глаз. Хикари обеспокоенно смотрела на нее.
— Я в норме. У нас больше нет Ев?
Повариха снова осторожно заозиралась:
— Говорят, собирают еще одну. Спешно, но…
— Нет, значит, — удовлетворенно сказала Аска. — Вот и славно. С голой задницей на Ангела. «Эн-два» к бою, а пока течет время подлета — пожжем пехоту.
Хикари вздрогнула, как от затрещины, и тихо сказала:
— Больше четырехсот человек погибло в последний раз. И то только потому, что майор…
— Да плевать, — сказала Аска, глядя в глаза собеседницы, и впечатала кулак в столешницу. — Раз нет Ев, то дохнуть будут все, пока Ангелу не надоест.
«…И окажутся правы повстанцы, — зло добавила она про себя. — Чертова красноглазка права будет, и такие, как она, — выживут».
— Тодзи тоже так говорил, — тихо сказала Хикари и спешно провела кулаком под глазами, но Аска сквозь багровую пелену рассмотрела это движение.
— Тодзи?
— Он погиб, — просто ответила повариха.
Аска не имела понятия, кто такой Тодзи, но ниточка странного взаимопонимания между девушками оказалась слишком прочной.
«Это личная жизнь, капитан».
А еще вспомнился немой разговор перед тем, как Сорью рассмотрела синяк под глазом поварихи.
«Она спала с Синдзи. И этот ее Тодзи ей надавал. Как интересно: теперь ни у нее, ни у меня ничего нет».
Аска опомнилась под дождем. Проклятый город, жалкие пара дней уверенности в том, что здесь ей есть место, — это все молотилось в ее голове, и прошлое молотилось там же. Было сожаление: она больше не сможет прикоснуться к чудовищу, которое сохранило последние слова Икари. Было отчаяние: ей незачем возвращаться в армию, потому что пилот Сорью там никому не нужна. Была горечь: Хикари могла хотя бы вспомнить что-то, а ее собственная память обжигала больнее, чем ледяной ветер.