— Как Киняйкин в больнице, поправляется? — сдержанно, как бы невзначай, опрашивает Корнев.
Романов разом постигает, что за этим вопросом Федора скрывается многое. Права Никольская, запало Корневу в душу увечье Василия. Не просто запало — на лодки вот привело. Ну, ну…
— А ничего, — торопится с ответом Романов. — На поправку пошел Вася! Всем привет, жалкует, что не с нами…
Начальник ловит на себе взгляд Индукаева. Любит старый остяк, чтобы в общем разговоре и его не обошли.
— Как, Гаврилыч, не сидят мужики без кокор?
Старик хитровато щурит на солнце узкие щелки глаз, сияет широким желтым лицом.
— Хватат их, товарища начальник. А ты чо токо коворил… Ты коворил Наське моей нова юпка шей. Нет юпка! — Индукаев переводит дух, блаженно улыбается. — А шипко хороший Наська стал. Топрый, стерва, все ласкат…
— Ох, Гаврилыч, уржесся с тобой! — закинув головы, гогочут братья Чудновы. — Как Наська ласкат-то?
— А сопсем меня не матюкат, стерва…
— Значит, улестил… — весело косится на Индукаева Корнев.
— Каво тамотка улестил, чем улестил?! — смущенный, бормочет Индукаев. — Это товарища начальник, Тишка вон улестил. Посулил нову юпку!
— Будет и юбка, будет и новая кофта твоей Настасье, — не сдерживая веселого смеха, обещает Тихон. — На днях привезут товар. Клевцова справки уже пишет!
Никто еще не увидел, а Романов-то заметил, что к такелажному складу, словно во сне, брела с пустым мешком Пана Сокова.
«За щепой она идет…» — догадался Тихон и помрачнел, представил, что может произойти здесь. Уже один вид сумасшедшей весь настрой рабочим испортит — кому приятно человеческое увечье, его недуги. Отвести надо Пану от мужиков.
Ему, Романову, не впервой принимать на себя беду других — на то и начальник, главный в поселке. Вот и сейчас — отдувайся за чужие грехи…
Успел, перехватил женщину на половине дороги к складу. На ней было грубое холщовое платье под старым мужским пиджаком, на голове клетчатый полушалок.
Помешанная остановилась, напряглась глазами и узнала. Ее красивое некогда лицо искривилось, стало жалким. Пана вскинула искусанные комарьем руки и по-детски захныкала:
— Тишенька, построим лодочку, поищем Павли-ика-а… Кожаков-то не хочет, все от меня прячется-я…
И женщина дико выругалась.
Романов умел ладить с Соковой. Иногда это очень хорошо удавалось ему.
— Пойдем… В контору айда, Пана!
Женщина тут же забыла, куда и зачем шла, покорно поплелась следом, загребая босыми, синими от холода ногами дорожную пыль. Монотонно, плаксиво просила:
— Тишенька, поныряй, поищи Павлика-а…
Романов оглянулся, пообещал:
— Вот с матой кончим, обязательно, обязательно поищем!
У конторки он снова обернулся и сказал то, что говорил уже много раз:
— Заходи, Пана. Талон на хлеб дам.
— Павлика накормлю-ю… — детским счастливым смехом залилась Пана. — Табачку дай, табачку!
Из бухгалтерии, на стук шагов, выглянула Варвара Клевцова. Увидела Пану, испуганно ойкнула и плотно прикрыла дверь в свою клетушку.
Тихон не курил: когда-то отец ремнем раз и навсегда отвадил, но в столе у него всегда водился табак, а случалось, и папиросы «Для охотников».