Пана жадно схватила выложенную на стол пачку махорки, вынула из кармана пиджака гнутую короткую трубку и тут же набила ее.
Павла трубка, мужнина… В том же, левом, кармане пиджака носил… Романов вздохнул. Он отрезал талончик на пятьсот граммов хлеба и подал.
— Ларек открыт, Пана…
Женщина смахнула рукой талончик в мешок. Начальник испугался, даже через стол перегнулся — нет ли дыры, не потеряется ли талончик в дороге?
Мешок был целый, залатанный…
Суматошно мечется по Чулыму северный навальный ветер, ярится, вертит крутые верхи мутных волн. Низкие, рваные тучи несет над холодным жаром осенних лесов. Тоскливо, пронзительно кричат над расходившейся рекой ломкие в крыльях чайки. Это поначалу только, как опустишь руки в воду, обожжет их холодом и стянет жесткими колючими жгутами. И когда через голенище сапог воровски кинется раскатная прибрежная волна — ледяные иглы прошьют до костей разгоряченные ноги. А потом вроде и ничего, притерпится тело. С веселым ожесточением работали сплавщики.
…Сапог под водой нащупывает тюльку, и Романов, согнувшись, лезет руками в поднятую муть, чтобы раскачать в песке березу. Вытаскивает из воды конец. Слабнут пальцы, но тут, на подхвате, сильный Логачев и рядом добро улыбается Дарья Семикина. Лодка на глазах тяжелеет, осаживается в воду.
Фоминские девки держатся почему-то поближе к начальнику сплавучастка. И здесь же Костя Кимяев со своими напарниками. Поднимая брызги, парень молодцевато прыгает из лодки в воду — хорошо ему. Катенька-то Рожкова рядышком! Костя то и дело поглядывает горячими глазами на Катю, боится, не заметили бы этих его взглядов, этой его влюбленности.
— Шевелись, матани-и! Это вам не у коровьего вымени дремать… Железяку на столбяку-у! — Парень тащит из воды тюльку и распевно кричит:
И Дарья Семикина сегодня веселая. Не из говорух, а разошлась.
Шути, Дарья Семикина, напоследок. Скоро оборвется твой смех, солдатская вдова. Знала бы ты, какой конверт лежит для тебя в столе у Романова. Еще не пересилил себя Тихон, еще не отдал извещенья, не смог!
Кажется, все… Совсем онемели суставы пальцев, но когда упрешься ногами в тюльку да начнешь, откидываясь назад, грести широким веслом… Скрипят, горгочут уключины… На середине реки проступает на лбу испарина и становится теплей вода в раскисших сапогах.
На новой мате куда легче — сухо. Покачиваются на зыби воды связанные черемуховыми вицами донки — выскакивай на желтизну сплоченных сосен и укладывай в два ряда привезенную березу.
— Да, Андрюха… Знаем, силен! Не кидай с маху… — кричит мужику Александр Швора. Его бригада крепит очередную донку с матой, широкое (тело которой уже далеко вытянулось у глинистого крутоярья.
Около тридцати груженых и пустых лодок наискось чиркают по гребням волн от берега к берегу. Издали черные скорлупки их похожи на две нити диковинных бус, и кто-то, невидимый, сильный, передергивает эти бусы по живой, волнующейся груди осенней реки.
Как ни ровно гребут Романов, Логачев и Дарья, пустая лодка вихляется, и Виктор Комков из всех сил старается, чтобы выровнять ход, чтобы не ударила плашмя о борт тяжелая, опасная волна. Трудно фронтовику без ноги…
Тихон машет и машет веслом, глядит на поселковый берег. Под ним, на песчаном приплеске, тянутся две телеги с серыми полотнами ворот. Подергивая вожжами, крепко держит голову бородатый Корнев. За подводами идут с мастером Михайловым братья Чудновы.
«Может, не надо было срывать Чудновых-то с лодок, — беспокоится начальник. — Тут кто послабей бы управился…»
А у лодочной пристани топчется Петя Куличков. Мальчишка прибивает на вкопанный столб легкий фанерный щит. На его желтизне красной охрой написано:
«320».
«Осталось триста двадцать кубов из тысячи! Скоро уж», — радуется начальник участка.
«Триста двадцать», — читают сплавщики.
И тоже радуются.
Не обошлось на берегу без Романова, позвали-таки мужики.
Начало дела было пустяшным. Сколотили из слег невысокие леса, осталось пришить привезенные полотна ворот. Ну, само собой, прежде следовало сгрузить их в воду. А до того по течению реки выкопать продольную канаву на мелководье.
Пока братья Чудновы покуривали в затишке, Тихон с Михайловым пошли песчаной полоской у воды — не мешало посмотреть, что к чему.
Старый мастер шагал устало, молчал, и его молчание пугало начальника. Возьмет да и объявит затею пустой. «Не посоветовался с самого началу, а надо бы! — признался себе Романов. — Сам колгочусь, людей сорвал с лодок, вон Андрюху кликнул с реки…»
И скорей себя, чем спутника, Тихон принялся убеждать:
— Смотри, Кузьмич… Там головка маты была — там уровень воды сходный… А копать начнем здесь. Ну, вглубь-то, пожалуй, на полметра хватит. Нам только дорожку показать Чулыму, а он уж после просквозит… Выхватит песок, к остаткам маты понтоны подцепим — вот и не бродить людям в воде, наверху будет береза! Погодье-то как обернулось…
— Рано сиверко захиусил… — согласился Михайлов и глубже нахлобучил рыжую собачью шапку. — Пойду ребятишек наведаю. Вицы не везут долго, а Швора, того и гляди, зашумит.