Шли осинником, что разделял поселок и устье Боровой. Тихон радовался, что подрост у тропы вырубили, теперь к речке подвозили черемуховый прутняк на вицы… Хорошо, незацепно было нести открытым местом, дорогой, а то бы света не взвидел ты, Киняйкин, поорал бы благим матом…
Мужик уже не кричал, осекся голос. Стонал, слезливыми глазами смотрел на потного начальника:
— В поселок, Тихон Иванович?
— На кой хрен… На конный!
Свернули на конный двор, он широко раскинулся на ближнем краю поселка. Киняйкина положили на остатки старого, прошлогоднего сена.
— Костя! Живо мою Серуху в оглобли!
Швора накидывал в ходок сено, Романов помогал укладывать, вытирал грязным рукавом фуфайки потное лицо.
И тут во двор вбежала фельдшерица с саквояжем в руке. За женой Шворы еще с реки начальник послал Кольку Семикина.
— Что это с ним?
Романов был мрачен.
— А все то же… Наш брат, сплавщик, известно — руки да ноги калечит…
Женщина колдовала на коленях, гремела коробкой со шприцем. Кинула в ладонь Тихона узкую пластинку скальпеля.
— Брючину! А вы — молодцы, догадались…
— Это Андрюха у нас сообразил, подвязкой-то выше колена перехватил!
То, что открылось под штаниной Киняйкина, было страшно.
Фельдшерица то строго поглядывала на тонкий конец шприца, то улыбалась Киняйкину. После укола лицо Василия стало принимать знакомые черты.
— Вот так, все у нас хорошо… — выпевала фельдшерица и уже привычно, сноровисто наматывала на ногу в шине белое марлевое полотенце.
Романов наконец выпрямился, оглядел меркнувшее небо, устало оказал и Кимяеву, и Логачеву:
— Вы, други, идите домой. Какая уж работа!
И подошел к Киняйкину.
— Ну, держись, чулымская косточка… Проведать приеду обязательно.
…Везти мужика предстояло километров семь — в больницу леспромхоза. Торной дороги в тайгу не было, ехать следовало лугами и только у самого поселка лесозаготовителей — бревенчатой гатью, но она была исправна, — это знал начальник.
Киняйкина подняли, уложили на сено в телегу. Швора с женой уселись в передке. Серуха сама взяла с места, кося тревожным глазом, легко вынесла ходок за ворота.
— Осторожно там! — махнул рукой Тихон и тут же, у ворот, тяжело опустился на край питьевой колоды.
Он очень устал, Романов.
Устал от работы на реке, устал от своих бесчисленных забот и тревог, устал от людских бед и страданий, которые неизменно, так или иначе, проходили и через его сердце…
От конюховки, вдоль дощатого заплота, лениво шел Корнев.
«Вывалил, субчик… Любопытство его разобрало!» — раздраженно подумал начальник, приглядываясь к худой, костлявой фигуре ночного сторожа.
Федор подошел и, точно, спросил о Киняйкине:
— Как его угораздило?