Рожков поднял голос:
— Плотников сулил, помни…
— Только дай ты мне мату спихнуть. Будут, как штык, плотники!
На новой мате они с Логачевым укладывали тюльку. Под ногами тепло, покойно желтел сосняк ровно сплоченной донки. Над Чулымом быстро густела вечерняя тишина.
Резко, дико разорвал эту тишину и покатился по темной глади воды ломкий, скачущий крик.
Романов знал: это могло случиться.
Все дни он боялся, что это случится.
Он вскочил в лодку, метнул взгляд туда, где хватчики навязывали донки. Завозня Шворы уже длинно оперилась четырьмя веслами, уже целилась высоким носом на другой берег…
— Отваливай, Виктор!
Повторно, с нарастанием, пронесся над водой истошный крик, и Тихон узнал — кричал Киняйкин.
Комков плашмя завис над водой, едва-едва выравнивал порывистые рывки своей лодки.
— Еще, Витя-я… За-агребай!
— Господи, да что там?! — Дарья Семикина, задыхаясь, хрипела в спину Романова. Она быстро откидывалась на сиденье, весло ее тоже кромсало и кромсало бегущий поток чулымской воды.
Черная цепочка лодок с серыми фигурками людей порвалась и рассыпалась по реке. Начальник участка трубно заревел, выровнял лодки:
— Работать! Всем работа-ать!
…А здесь, на затонувшей мате, сбившись в кучу, сполошно галдели и махали руками.
Тихон прыжками бежал по скользкому, залитому водой накатнику маты. Длинными руками раздвинул рабочих.
— Вася… Как это ты сплошал, Вася-а!
Киняйкин с искривленным, страшным лицом полулежал на руках Кости Кимяева и Бекасова. Правая нога его упиралась сапогом в сосну, а левая, странно согнутая ниже колена, висела над серой мутью воды.
— Вы что, очумели совсем, туды вашу… Черти клевые! Ногу поднять боялись! — Романов плюхнулся коленями в воду, подхватил ладонью каблук висевшего сапога. — Нож. Но-ож у кого?!
Кто-то подал раскрытый складень.
Швора сопел рядом.
— Сашка, режь!
Бригадир полоснул по шву голенища, и Тихон тут же коротким, резким движением сдернул раскисший сапог со ступни. Киняйкин взвыл.
— Уймись ты, Вася… — говорил Романов, поддерживая ладонью пятку: кровь быстро заливала ее, стекала с руки в воду.
Киняйкин судорожно хватал искусанными губами воздух, опять и опять вскрикивал.
Кто-то бросил дождевик, кто-то убежал и принес с берега две жердины, их пропустили в рукава, прихватили полы, потом, с бережью, положили Киняйкина на носилки, вынесли на берег.
Впереди шли Логачев и Швора, Романов с Костей сзади.
Никто не просил, а Кимяев рассказывал:
— Подняли они с Бекасовым тюльку, а она же страшно скользкая. Ать-два и сорвалась. В ней же, стерве, пуды-ы!