— От нее одни хлопоты — как в старые добрые времена.
— Ты его не заберешь, — заявила Лира.
— Конечно нет. Я заберу вас всех: тебя, ребенка. Вы будете жить припеваючи.
Как заложники.
У нее уже был такой опыт — или похожий. И она совсем не горела желанием повторять его снова.
Кренника ее слова не поколебали.
Как «герои Империи».
Сбоку раздался голос Галена:
— Лира. Опусти. — Тревога в его голосе тяжелым грузом легла на ее руку, повисла на запястье. Но женщина упорно продолжала сжимать бластер, не слушая мужа.
Кренник больше не улыбался. Лира уже проигрывала в уме эту речь, представляла, как будет угрожать человеку, который снова и снова разрушал ее жизнь. Из-за этого реальность казалась похожей на сон.
— Ты отпустишь нас, потому что ты самовлюбленный трус. Ты, конечно, найдешь нас снова — если только начальство оставит тебя в живых. Это ничего. Но прямо сейчас мы уйдем, и ты нас не остановишь. Понятно?
Имперец лишь кивнул:
— Подумай хорошенько.
Женщина почувствовала, как солдаты подобрались. Она кожей ощущала на себе испуганный взгляд мужа. И внезапно осознала, что недооценила Орсона Кренника. Она считала его трусом, но за те годы, что они не виделись, он сильно изменился. Либо она с самого начала судила о нем неверно.
По крайней мере, Джин в безопасности.
Возможно, ей все же удастся спасти мужа.
— Тебе все равно не победить, — выпалила Лира.
Кренник склонил голову набок. Снисходительный жест в отношении того, кто зажат в угол.
— Огонь, — скомандовал он.
Лира надавила на спуск и ощутила, как бластер дергается в руке. В тот же миг сверкнули вспышки, и ей в грудь ударили горячие лучи. Выстрелы штурмовиков она услышала уже после того, как почувствовала боль — притупленную, словно онемевшую кожу пронзили десятки булавок, от которых кругами расходились отголоски страданий. Ее мышцы задрожали, как оборванные струны. Гален выкрикивал ее имя, спеша к ней, чтобы подхватить, но она его не видела. Перед глазами стоял лишь рычащий от боли Кренник, стиснувший пальцами почерневшее плечо, от которого в воздух поднималась струйка дыма.
Если бы Лира могла вскрикнуть, она бы закричала не от боли, а от ярости. Но крик ей не дался, и в глазах потемнело.
Последнее, о чем она подумала: «Как жаль, что Галену пришлось это увидеть».
Последнее, что услышала, — свое имя на устах Галена и разъяренный возглас:
— У них есть ребенок. Разыскать!
Но осознать эти слова она уже не смогла.
Джин нельзя было назвать плохой девочкой. Ей не нравилось хулиганить. Когда родители просили ее что- то сделать, она почти всегда выполняла их просьбы. Возможно, не сразу, но рано или поздно выполняла. Почти всегда. Никакого наказания она не заслуживала.
Девочка знала, что ей не следует оставаться и смотреть, как мама разговаривает с папой и человеком в белом. Но откуда ей было знать, что случится? Откуда ей было знать, что сделают солдаты?..
Уж не о ней ли они говорили? Не она ли виновата в случившемся?
Мама не шевелилась. Папа прижимал ее к себе. Джин не могла остановить слезы, но крик сдержала — потому что должна была быть смелой. Просто обязана.
Она видела, как испугалась мама. Кем бы ни были эти незнакомцы, девочка не сомневалась, ей они тоже причинят боль.