Повседневная жизнь советского крестьянства периода позднего сталинизма.1945–1953 гг.: читать начало книги онлайн

Х. Кесслер и Г.Е. Корнилов полагают, что в условиях советского модернизационного проекта колхозы в руках государства являлись инструментами повышения товарности сельского хозяйства. Внедрение прогрессивных технологий и усовершенствование техники, свертывание товарно-денежных отношений и кооперации, преодоление консервативных представлений крестьянства о смысле и задачах крестьянского труда, изменение типа воспроизводства населения и трансформация сельской семьи, изменение роли женщины, внедрение грамотности и изменение быта сельского населения, по их мнению, стали атрибутами сталинской модернизации[83]. В их представлении модернизация сельского производства и социума заключается в агропереходе, который в сталинском варианте оказался незавершенным [84].

Одной из первых в отечественной историографии работ, посвященных анализу влияния демографических последствий советской модернизации на послевоенную крестьянскую культуру, стало исследование О.М. Вербицкой[85]. Без идеологических тисков и строгого следования марксистским постулатам О.М. Вербицкая рассматривает вопросы реального – материального и демографического – положения колхозников, организацию и оплату труда в колхозной деревне, факторы, влияющие на демографические процессы, трансформацию духовной культуры и быта послевоенной деревни. По ее мнению, постоянное пренебрежение властей интересами крестьянства, «принесение их в жертву развитию других отраслей экономики и социальных групп» в конечном счете привело к раскрестьяниванию русской деревни[86]. Демографические последствия войны, интенсивная урбанизация в послевоенном советском обществе не только усилили процесс раскрестьянивания деревни, но и привели к сокращению общей численности сельского населения в сравнении с городским[87]. Под раскрестьяниванием О.М. Вербицкая предлагает понимать не только сокращение численности колхозников и единоличников в деревне, но и «перерождение крестьянской натуры», выражавшееся в постепенной утрате любви к сельскому труду, в нежелании заботиться о земле и животных[88]. По мнению М.А. Безнина, раскрестьянивание есть «исчезновение натуральных в своей основе, замкнутых, в значительной степени “самовоспроизводящихся” форм хозяйствования в аграрной области»[89]. Традиционные крестьянские ценности разрушались под воздействием жесткого государственного давления на деревню. Крестьяне, не имевшие юридического права на получение паспортов, были прикреплены к колхозам и не могли свободно выйти из колхозной артели. О.М. Вербицкая отмечала: «…система внеэкономического прикрепления крестьян к колхозам без особых перемен просуществовала до середины 50-х годов»[90]. Она указывает на несправедливость существующей системы планирования и распределения товарной продукции между городом и деревней в 1946-1953 гг. Так, по ее подсчетам, за этот период в сельском хозяйстве было произведено 298 млрд рублей национального дохода, но на нужды села было использовано только 193 млрд, а оставшуюся сумму в размере 105 млрд правительство использовало на нужды других отраслей народного хозяйства[91]. Кроме этого, О.М. Вербицкой была вскрыта проблема неоднозначной роли организационного набора рабочих промышленных предприятий за счет сельских жителей. Она полагает, что наборы имели неоднозначные последствия как для колхозников, так и для самих колхозов. С одной стороны, крестьяне получали возможность «резко улучшить свое социальное и материальное положение», перейдя на работу в город, но с другой стороны, оргнаборы стали дополнительным каналом утечки людских ресурсов из деревни[92]. В исследовании О.М. Вербицкой под сомнение поставлены и тезисы советской историографии о причинах миграции сельского населения в города. По ее данным, утверждения о высокой механизации производства в сельском хозяйстве и массовой замене ручного труда машинным не соответствуют действительности. Не технический прогресс вынуждал крестьян покидать колхозы, а неудовлетворенность условиями жизни: низкая оплата труда в колхозном производстве, плохое культурное, бытовое, медицинское обслуживание, отсутствие социальной инфраструктуры. О росте социальных требований и самосознания колхозников говорит тот факт, что крестьяне стали осознавать «свою социальную ущербность в обществе», считая себя «ущемленными и дискриминированными». Стать рабочим для крестьян-колхозников «означало быть гражданином первого сорта»[93]. В монографии О.М. Вербицкой сформулирован важный вывод об изъятии государством из деревни не только прибавочного, но и значительной части необходимого продукта. В результате весь послевоенный период деревня сидела «на голодном пайке», а доходы крестьян от общественного хозяйства были ниже прожиточного уровня[94].

Детальный анализ основных факторов демографического развития сельского населения России, причины убыли сельского населения в первые послевоенные годы отражены в серии работ В.П. Попова[95]. В послевоенные годы, как отмечает исследователь, государство мало способствовало улучшению экономического положения села, сосредоточив основное внимание на восстановлении промышленности. Деревня рассматривалась властями «как источник трудовых ресурсов и продовольствия»[96]. По мнению В.П. Попова, единственной формой выживания на селе в послевоенное время являлась «полуподпольная жизнь, двойная линия поведения и двойная мораль»[97]. Как и О.М. Вербицкая, В.П. Попов отмечает отрицательное влияние советского аграрного эксперимента на моральный облик и ценности советского крестьянства, что нашло выражение в потере селянами любви и уважения к деревенскому труду и образу жизни. Государственную кампанию по укрупнению экономически неэффективных колхозов В.П. Попов связывает с желанием властей «организовать очередную ломку деревенского уклада, разрушить остатки сельского общежития, унифицировать деревню и ее людей, заставить их продолжать покорно трудиться в колхозах, еще более централизовать управление крестьянами». Итог данной деятельности, по его мнению, оказался неудовлетворительным: в селе усилились социальная напряженность и «раздоры», но эффективность колхозного производства не повысилась[98]. Исследовавшая проблему укрупнения колхозной деревни О.М. Вербицкая приходит к выводу о негатиивных последствиях этой властной инициативы, затронувшей сферы внутриколхозных социальных отношений. В монографии Н.В. Кузнецовой отмечается, что укрупнение колхозов способствовало расширению их материально-технических возможностей, но лишало большинство из них перспектив рентабельности. По мнению автора, процесс укрупнения колхозной деревни привел к усилению партийного контроля над сельским трудовым коллективом и стал «катализатором роста числа бесперспективных деревень»[99].

Неприглядную картину послевоенной колхозной деревни представил в своей работе А.А. Базаров. С глубокой эмоциональностью он воссоздает образ советской деревни, представшей перед демобилизованными солдатами-победителями: «Родина встретила победителей нищетой. .Неузнаваемо изменился внешний облик родных мест. И до Отечественной деревня несла шрамы коллективизации, а теперь дошла до повсеместной убогости, которая была особенно унизительной. .Страна обносилась до лохмотьев. Раньше в сельпо можно было что-то купить под индивидуальный хлебозакуп. Теперь – ни зерна, ни товаров» [100].

В кандидатской диссертации А.А. Мальцева были выявлены основные потоки миграции сельского населения в Среднем Поволжье; раскрыты механизмы взаимосвязи миграционных процессов в сельском социуме с политической и социально-экономической обстановкой в стране[101]. Автору удалось установить объективные и субъективные причины, способствовавшие выходу колхозной деревни из послевоенного демографического кризиса. По его мнению, уже к началу 1950-х гг. положительный эффект компенсаторной волны в поволжской деревне был исчерпан репрессивной политикой государства и отсутствием элементарных бытовых условий, достойного уровня жизни.

Современными отечественными историками активно разрабатывается тема голода в послевоенном СССР[102]. Исследователи стараются выявить его причины, масштабы и последствия. В отличие от историков предшествующего периода, считавших причиной голода объактивные обстоятельства в виде засухи, авторы современных работ выдвигают на первый план «рукотворный фактор», то есть желание властей использовать голод как средство «воспитания» крестьянского населения. Изучены новые, ранее недоступные для исследователей документы партийных и государственных архивов. Причины голода 1946-1947 гг., его масштабы и последствия проанализированы в монографии В.Ф. Зимы. Проанализировав множество официальных документов, подписанных первыми лицами государства, автор приходит к выводу, что голод был вызван тремя причинами, это: 1) послевоенные трудности; 2) засуха 1946 г.; 3) политика продразверстки в отношении колхозов и совхозов[103]. По его данным, голод затронул по крайней мере 100 млн человек, а его жертвами стали не менее 2-х млн жителей СССР. В.Ф. Зима пишет, что последствия голода были преодолены лишь в начале 50-х годов[104]. Этой же точки зрения придерживается В.П. Попов, который утверждает, что голод не ограничивался 1946-1947 гг., а продолжался и позже. По его данным, прямые потери от голода только в 1947 г. составили 770,7 тыс. человек. Особенно тяжело жили семьи колхозников и единоличников, чьи отцы и сыновья погибли или все еще находились в армии[105]. Голод, порожденный заготовительной кампаний 1946 г., не привел к пересмотру правительственной аграрной политики, и весь послевоенный период сталинизм сопровождался «налоговым удушением деревни». В работах последнего времени утверждается, что правительство в полной мере располагало информацией о масштабах голода и имело достаточно возможностей для снижения его последствий, но расходования государственного зернового резерва не допускал Сталин[106]. А.И. Репинецкий отмечал: «От партийных и советских органов на местах требовали во что бы то ни стало выполнения плановых заданий по производству и сдаче зерна»[107]. По утверждениям Т.Д. Надькина, для того чтобы выполнить государственный план хлебопоставок, в колхозах и совхозах было изъято все семенное и продовольственное зерно, частично включая и предназначенное к выдаче колхозникам за отработанные трудодни[108]. Жалобы и письма крестьян во власть с информацией о тяжелом продовольственном положении в сельских районах страны оставались без ответа [109]. Вместо решения продовольственной проблемы власти пошли по пути увеличения прямых и косвенных налогов. Налоговое бремя сельского населения в период с победного 1945 г. по 1952 увеличилось в 3 раза. Данные действия властей, констатирует В.Ф. Зима, обрекли деревню «на медленное угасание»[110]. По мнению Р.Р. Хисамутдиновой, стремление властей не допустить сокращения государственного хлебного резерва в 1946 г. определило организацию дополнительных хлебозаготовок. Колхозы и совхозы после выполнения плана хлебосдачи получили дополнительную надбавку к плану, что привело к массовому изъятию хлеба и голоду даже в тех районах, которые не были охвачены засухой[111]. Изъятие хлеба, по утверждению Т.Д. Надькина, проводилось «в духе эпохи “военного коммунизма” и “продразверстки”»[112]. Историк В.В. Кондрашин сопоставил и проанализировал «три советских голода» (1921-1922, 1932-1933 и 1946-1947 гг.), что позволило ему сделать вывод об отличии голода 1946-1947 гг. от предшествующих периодов массового голода советского времени. По его мнению, голод разразился в то время, когда страна победоносно завершила войну и сталинская модель экономического развития и государственного управления, доказав свою жизнестойкость, нуждалась в стабильности. Поэтому причины голода кроются не в действиях властей, которые, по мнению многих исследователей, целенаправленно обрекали миллионы колхозников на голодную смерть, а в последствиях войны и засухи[113].

Смена социально-политического вектора развития страны дала исследователям возможность получить доступ к архивным документам, которые в советское время хранились в государственных и ведомственных архивах под грифом «секретно». «Архивная революция» позволила пролить свет на наиболее трагические события послевоенной истории советского села, в частности, восстановить масштабы репрессий по отношению к колхозному крестьянству[114]. Был выявлен и опубликован секретный Указ Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении в отдаленные районы СССР лиц, злостно уклоняющихся от работы в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». Начиная с 1990-х годов, активно публикуются архивные документы, статистика по практике реализации Указа от 2 июня 1948 г., общая статистика судимости крестьян за хищения общественной собственности и зерна, невыполнение налоговых обязательств и отработочных повинностей. Указ от 2 июня 1948 г. предусматривал исключение из колхоза и выселение в отдаленные районы СССР (районы рек Енисея, Оби, Лены) лиц, злостно нарушающих трудовую дисциплину в колхозах. Но ответственность за выселение колхозников власти перекладывали на плечи самих же крестьян, именно сходы сельских граждан принимали решения о выселении «тунеядцев», а райсоветы только утверждали эти приговоры. Передавая репрессивные функции собранию членов сельскохозяйственной артели, власти стремились показать значимость крестьянских инициатив, апеллируя к дореволюционному опыту крестьянской общины, когда сельские сходы являлись инструментом не только обсуждения хозяйственных вопросов, но и установления справедливости, решения различных споров [115]. Основной целью репрессий, по мнению Т.Д. Надькина, было желание властей в очередной раз напугать народ, сломить нарастающее антиколхозное движение[116]. Репрессии были составной частью системы государственного управления сельским хозяйством [117].

Многие исследователи аграрной истории послевоенного периода отмечают нарастание в экономической и социальной политике советского государства антикрестьянских тенденций, направленных на дальнейшее разрушение традиционного уклада крестьянской жизни и духовно-нравственных ориентиров сельской культуры. Государство, используя различные механизмы, активно продолжало процесс раскрестьянивания. Справедливо утверждение В.А. Ильиных о решающей роли налогово-податной политики сталинского режима в данном процессе. Им были охарактеризованы ее базовые принципы: «…изъятие у производителей в качестве земельной ренты не только прибавочного, но и части (иногда значительной) необходимого продукта; внеэкономическое принуждение (включая прямые репрессии), применяемое как основной способ изъятия ренты; рефеодализация системы налогообложения деревни, которая заключалась в возврате к присущей для феодализма сословности обложения, натуральным и отработочным его формам»[118]. По утверждению ряда исследователей, система повинностей крестьянства включала обязательные отработки, натуральные поставки продовольствия и денежное обложение, что позволяет делать вывод о феодально-крепостническом характере зависимости колхозного крестьянства от государства. Отработочные повинности включали обязательные отработки в общественном хозяйстве колхоза, трудовую и гужевую повинность на лесозаготовках и торфоразработках, работу по строительству и ремонту дорог и т. д.[119]

B. А. Ильиных отмечает, что количество отработок в колхозах регулировалось обязательным годовым и сезонным минимумом трудодней, установленными в трудоднях нормами выработки и расценками работ[120]. Трансформация крестьянского двора как основной хозяйственной единицы в условиях советской модернизации представлена в научных трудах В.М. Безнина. Исследователь делает вывод о разрушении механизма воспроизводства крестьянского хозяйства вследствие недостаточных возможностей удовлетворения минимальных потребительских запросов крестьян в колхозный период отечественной истории[121]. Важнейшая функция крестьянского двора заключалась в «выталкивании подрастающих детей из крестьянского состояния». Возникшее противоречие социально-демографической функции крестьянского двора и его хозяйственных возможностей, по утверждению В.М. Безнина, имело следствием возникновение механизма «внешнего раскрестьянивания». Сочетание внутренних и внешних обстоятельств в 60-е годы привело к угасанию крестьянской культуры и традиционного крестьянского образа жизни.

Индивидуальные приусадебные участки колхозников, имевшие значительный вес в производстве, заготовках и потреблении основных сельскохозяйственных продуктов, в формировании совокупных денежных доходов колхозников, исследованы в монографии М.И. Денисевича[122]. Последний отмечает, что, несмотря на неоднократные попытки административно-экономического давления, ограничения и ликвидации, они проявляли живучесть, эластичность и приспособляемость к внешним воздействиям. Автор выявил ряд факторов, обусловивших высокую экономическую эффективность личных приусадебных хозяйств, в частности: 1) материальный интерес; 2) сохранение чувства хозяина на своем участке земли, соединение в одном лице работника и хозяина; 3) органичное соединение труда со средствами производства; высокая степень саморегуляции как элемента любой саморазвивающейся хозяйственной структуры; 5) относительная свобода в определенные периоды в реализации продукции.

Советский аграрный проект предусматривал не только слом вековых хозяйственных норм крестьянского миропорядка, но и «перевоспитание» крестьян, формирование новых ментальных установок и ценностей сельского населения. В основном данная задача достигалась именно через механизмы налогового бремени – крестьянин должен был думать не о благополучии своей семьи, а заботиться о благополучии государства, выполняя всевозможные трудовые повинности и продовольственные поставки. Проблема эволюции ментальных установок крестьянства в результате социально-политических трансформаций ХХ века, их отражение в социальной памяти сельских жителей рассмотрены в работах И.Е. Козновой. По ее утверждению, советская модернизация разрушила традиционный крестьянский образ жизни, который остался в исторической памяти как идеал[123]. Потеря земли, продолжает автор, привела к тому, что мечтой нескольких поколений советских крестьян стало желание вырваться из деревни и избавиться от своего крестьянского прошлого. Несмотря на то что к середине 50-х годов повседневное пространство крестьянской культуры все более определялось советскими новациями, в данный период наблюдалось возрождение многих сельских традиций и обрядов, прежде всего религиозных[124]. Религиозность колхозниками не осуждалась. Более того, религиозность, способствовавшая объединению населения в годы Великой Отечественной войны, являлась важнейшим фактором роста национального самосознания и свидетельствовала о неутешительных итогах антицерковной кампании предвоенного периода[125]. Исследователи отмечают факт признания государством существования религиозных организаций и снятия ограничений в осуществлении религиозных практик верующих[126]. Историки исследуют не только проблему взаимоотношения церкви и государства, но и вопросы взаимодействия легальных и нелегальных церквей, деятельность подпольных церковных организаций, процесс вовлечения в церковную жизнь нелегальных общин верующих и т. д. Для Е.Ю. Зубковой, которая рассматривала религиозность советского человека как составную часть структуры послевоенных настроений, рост религиозной активности масс является проявлением тягот войны и надеждами на преодоление повседневных трудностей[127]. Постепенное расширение доступа сельского населения к образовательным ресурсам и социокультурным учреждениям позволяет О.М. Вербицкой констатировать факт отхода большей массы сельских жителей от религиозного мировоззрения, за исключением лиц, чья социализация пришлась на довоенный период[128]. Она отмечает, что уже к началу 60-х годов сельская религиозность представляла собой «затухающее» явление. Спад уровня религиозности в колхозной деревне на рубеже 50-60-х годов ХХ в., по мнению А.Л. Беглова, связан не столько с антирелигиозными государственными кампаниями, сколько с миграционными процессами, которые привели к оттоку значительной части сельского населения, являющегося основой сельских приходов[129]. Т.М. Димони отмечает стремление крестьян европейского севера России использовать религиозные традиции для противовеса властной модернизационной инициативе, вписывая определенные культурно-нравственные элементы, базирующиеся на православном мировоззрении, в систему официальных ценностей[130]. А.Ю. Михайловым были выявлены различия в отношении центральных и сельских органов власти к организационным структурам православной церкви в колхозной деревне в конце 1940-х гг., а именно то, что сельские властные институты не проявляли активности в антирелигиозной деятельности[131]. Многие современные исследователи предлагают оценивать циклы религиозной активности и апатии сельского населения, возрождения и угасания религиозных традиций в срезе антицерковной борьбы государства.

Таким образом, как видим, на современном этапе историки значительно расширили представления о послевоенном развитии СССР, сформулировали новые подходы, оценки и концепции послевоенного развития колхозного строя и советского крестьянства. Состояние современной историографии свидетельствует о качественном переходе от первоначального накопления фактического материала к его концептуализации. В новейших исследованиях на первый план выходит преимущественно освещение социальной проблематики: вопросы демографии, голода, быта, сельской стратификации, роли и места личного подсобного хозяйства и крестьянского двора в производстве сельскохозяйственной продукции, значение крестьянских хозяйств для самих крестьян и др. Вместе с тем в современной российской историографии доминирует представление о потребительском отношении к деревне со стороны власть имущих, обусловленном направленностью государственной политики на первоочередное развитие города и тяжелой индустрии. Историографический анализ показывает, что в современной исторической науке нет комплексных работ, посвященных анализу процесса трансформации пространства повседневной жизни крестьян Среднего Поволжья в послевоенное время. Практически отсутствуют работы, раскрывающие механизмы аграрной политики советского государства в территориальных границах Ульяновской и Куйбышевской областей.

1.2. Источниковая база исследования

Источниковую основу исследования составил значительный комплекс опубликованных и неопубликованных документов: законодательные материалы; доклады и сочинения партийных лидеров; периодическая печать; статистические материалы; историко-социологические обследования поволжской деревни; источники личного происхождения (письма и обращения сельских жителей во властные институты и партийным лидерам, в средства массовой информации), делопроизводительная документация и материалы устной истории (интервьюирование респондентов сельских жителей)

Необходимо отметить, что законодательные акты, затрагивающие различные аспекты хозяйственной и социокультурной жизни послевоенной колхозной деревни, публиковались в центральных и местных периодических изданиях. Наибольшую ценность для исследования представляют два юридических акта, которые в полной мере характеризуют аграрную политику позднего сталинизма как репрессивную по отношению к колхозному крестьянству. Так, принятое 19 сентября 1946 г. специальное постановление Совета Министров СССР «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах», широко освещенное в советских средствах массовой информации, ознаменовало возвращение советского правительства к довоенным принципам взаимоотношения с крестьянами[132]. Постановление, в частности, было направлено на борьбу с самовольными расширениями крестьянами размеров своих личных подсобных хозяйств и на укрепление трудовой дисциплины в сельскохозяйственных артелях. В документе отмечался массовый характер процесса «расхищения общественных земель», происходивший в виде «увеличения приусадебных участков колхозников путем самовольных захватов или незаконных прирезок со стороны правлений и председателей колхозов в целях раздувания личного хозяйства в ущерб общественному». Причиной данного явления было попустительство «правлений колхозов, председателей сельсоветов и райсоветов»[133]. Таким образом, маховик репрессий был направлен не только против рядовых колхозников, но и против руководящего состава колхозов, сельских советов и районов. В Постановлении утверждалось, что «некоторые советско-партийные и земельные районные работники вместо того, чтобы строго охранять общественную собственность, как основу колхозного строя, грубо нарушают советские законы и, злоупотребляя своим служебным положением, незаконно распоряжаются имуществом, натуральными и денежными доходами колхозов, принуждая правления и председателей колхозов выдавать им бесплатно или за низкую цену имущество, скот и продукты, принадлежащие колхозам»[134]. В Постановлении подчеркивалось, что колхозники и иные элементы, осуществляющие самозахват колхозной земли, преследуют цель «спекуляции и личной наживы». Региональным властям было рекомендовано до 15 ноября 1946 г. провести ревизию колхозных земель и провести обмер размеров приусадебных участков колхозников, а при обнаружении нарушений «незаконно захваченные земли» возвратить колхозам[135]. Задача данной кампании заключалась в принуждении крестьян к исполнению своих трудовых обязанностей в колхозах, не отвлекаясь на личное хозяйство, то есть власть была заинтересована в сохранении у крестьян единственного источника финансового обеспечения в форме артельного хозяйства. Однако несмотря на жесткие меры давления на сельское общество и массовое выявление случаев нарушения Устава сельскохозяйственной артели рядовыми колхозниками и представителями административно-управленческого персонала колхозов, крестьяне продолжали реализовывать хозяйственные практики, утвердившиеся на селе в военные годы. Архивные документы свидетельствуют, что «в ряде колхозов госкомиссии несерьезно подходили к обмеру приусадебных участков у колхозников»[136].

В ходе кампании 1946 г., инициированной постановлением «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственных артелей», у колхозников изымались излишки участков, выходящие за рамки установленных норм, но трудовая дисциплина от этого не повышалась: крестьяне по-прежнему не были финансово мотивированы трудиться в общественном хозяйстве. В данных условиях по предложению Н.С. Хрущева Президиум Верховного Совета СССР 2 июня 1948 г. принимает Указ «О выселении в отдаленные районы страны лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни»[137]. Указ не был предназначен для публикации, т. к. затрагивал интересы большинства сельских жителей.

В условиях секретности копии Указа были разосланы в областные и республиканские центры с предложением немедленно приступить к реализации основных положений данного законодательного акта. И маховик новых репрессий начал раскручиваться в колхозной деревне.

Региональные власти полностью контролировали процесс реализации Указа, а сельские жители лишь играли роль массовки, задача которой заключалась в принятии нужного решения.

По задумке властей, очередная волна государственного насилия по отношению к крестьянству должна была способствовать росту производительности труда в колхозном хозяйстве. Но эффект оказался краткосрочным, и уже после смерти И.В. Сталина советское руководство было вынуждено перейти к новым принципам взаимодействия с крестьянством.

К законодательным актам примыкают сочинения, выступления, доклады лидеров партии и государства, являвшиеся, по своей сути, директивными указаниями для нижестоящих институтов власти и населения[138].

Исследователь, ставя задачу реконструкции прошлого, в своей практике опирается на архивные материалы, круг которых достаточно обширный (делопроизводство, статистические данные, документы личного происхождения, законодательные акты и т. д.). Но изучая повседневную жизнь послевоенного села, историк сталкивается с большим количеством сложностей: с многих документов не снят гриф секретности, или у архивных дел, содержащих сведения личного происхождения, не истек 75-летний срок. До сих пор архивы ФСБ закрыты для широкого круга исследователей, и материалы, содержащиеся в них, недоступны для научного анализа. В данных условиях остро стоит вопрос решения проблемы источниковой базы исследования. Конечно, в реконструкции картины жизни послевоенного крестьянства можно и необходимо использовать методы устной истории и микроистории[139]. Но опираясь только на данную методологию, нельзя воссоздать объективную картину прошлого. Необходимо привлекать в качестве источников материалы советской периодической печати, которые отражают реалии социально-экономической, политической и культурной жизни регионов. Влияние периодической печати на массовое читательское сознание переоценить сложно. Не случайно в системе исторических источников она занимает весьма существенное место. Именно печать является ведущим средством массовой информации населения, важнейшей функцией ее является структурирование общественного мнения, пропаганда господствующей государственной идеологии[140]. Выделяют три разновидности периодической печати: газеты, журналы и повременные издания научных обществ. Говоря о советской периодической печати, мы останавливаемся лишь на газетах.

Советская периодическая печать находилась под контролем партийного аппарата и проходила строгую цензуру. Несмотря на это региональные газеты содержат широкий фактический материал, раскрывающий жизнь советской провинции в рамках господствующей идеологии. Как отмечает Ю.П. Бокарев, «идеологические фильтры не были непроницаемыми. В статьях, обзорах, корреспонденциях с мест, в письмах читателей, в публицистике выражались разные точки зрения»[141].

Советское источниковедение утверждало, что советская пресса является источником достоверных и неоспоримых фактов. Крушение советского строя обнажило проблему неприкрытости идеологически-пропагандистской направленности советской печати и, следовательно, тенденциозности в подаче материала. На этом основании многие стали полагать, что советская пресса не может служить достоверным источником фактического материала, раскрывающим событийные стороны минувшей эпохи. Но мы придерживаемся иной точки зрения.

В ходе нашего исследования мы проанализировали материалы областных и районных газет, издаваемых с 1945 по 1954 г. в Куйбышевской и Ульяновской областях. Это такие областные газеты, как «Ульяновская правда» (Ульяновск) и «Волжская коммуна» (Куйбышев), а также 24 районные газеты по Ульяновской области и 19 – по Куйбышевской области. Данные периодические издания были официальными печатными органами областных и районных партийных институтов, и перед ними стояла задача доведения официальной информации, постановлений и решений областных и районных комитетов партии до широких слоев населения. Но не только это определяло содержание газетных материалов.

Проведенный анализ публикаций свидетельствует о том, что советская печать была направлена на формирование положительного образа советской действительности в массовом сознании рядовых граждан. Она на наглядном примере не только демонстрировала преимущества советского образа жизни, но и формировала стереотипы поведения и коллективной советской идентичности, встраивала личность в рамки идеологических клише и догм. Можем констатировать факт продолжения советскими газетами традиций дореволюционной печати: для них характерны те же жанры и стилистические особенности. Аналитическая работа с газетными материалами позволяет выявить структуру советской партийной печати: передовицы, документальные материалы (постановления, решения центральных и региональных партийных комитетов), репортажи, интервью, корреспонденция, очерки и публицистические материалы, художественные произведения, публикуемые на страницах прессы; фельетоны, критика и библиография, хроника и объявления. Все эти публикации различной жанровой направленности позволяют реконструировать различные стороны повседневного пространства послевоенного села.

Передовицы местных газет освещали актуальные события не только государственного масштаба, но и регионального значения. По своему содержанию они наполнены агитационно-пропагандистской информацией[142]. В пропагандистских лозунгах прессы послевоенного периода отразились призывы к сельским труженикам совершить трудовой подвиг – восстановить нарушенную войной хозяйственную жизнь, выполнить пятилетку в кратчайший срок, завершить сев, провести заготовку кормов и уборку урожая за считанные дни.

Одной из важнейших задач культурной революции в СССР в годы первых пятилеток явилось увеличение числа грамотного населения, в особенности в сельской местности. Таким образом, периодическая печать должна была стать и стала важным каналом политической коммуникации между властью и обществом. На страницах газет находили отражение сложные стороны социалистического преобразования общества[143]. Читающая публика узнавала не только сведения о прошедших партийных конференциях, принятых на них решениях и т. д., но и могла увидеть картину реальной жизни, свои достижения и проблемы.

Стремясь заинтересовать крестьянство и привлечь сельских жителей к активному участию в колхозном строительстве[144], редакции газет, обладая достоверными сведениями, публиковали материалы, обличавшие злоупотребления местных руководителей (партийных работников, колхозной администрации, сотрудников сельских советов), информацию о нарушениях трудовых отношений, неуважительном обращении с членами колхоза, о расхищении социалистической собственности и т. д.[145]

В послевоенное время периодические издания становятся не только ведущим инструментом оперативного информирования населения, но и важным институтом контроля над соблюдением законности в советском социуме. Контролирующая роль прессы проявилась в том, что жители, пытаясь решать проблемы, возникающие по вине местных властей и сельской властной элиты, за помощью обращались в газеты. В свою очередь, редакции отводили специальные полосы для обзора корреспонденции. Следили за развитием событий и оперативно информировали читателей о разрешении ситуации.

В газетных материалах содержится довольно много информации о повседневной жизни рядовых сельских тружеников, об их взаимодействии с партийными органами и властными институтами. Региональные газеты стремились осветить весь спектр повседневной жизни советского человека: ход сельскохозяйственных работ, кинообслуживание, радиовещание, торговля – все эти ее стороны находились в центре внимания информационных сообщений[146]. Несмотря на идеологическую направленность, материалы периодической печати давали представление о реалиях жизни того времени. Во время весенне-полевых работ, уборки урожая публиковались материалы, восхваляющие работу передовых колхозов и колхозников[147]. Их трудовые подвиги расценивались как истинно патриотические поступки советского человека, которые должны служить образцом для других[148]. Также анализировались причины отставания некоторых колхозов от заданных партийными органами планов[149]. В основном вина за срыв плановых показателей возлагалась не на трудовое население, а на руководителей сельскохозяйственных артелей, которые не могли должным образом организовать трудовой процесс.

[83] Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 7.

[84] Там же.

[85] Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х начало 60-х годов. М.: Наука, 1992. 224 с.; она же. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. (Демографические процессы и семья): дис. … д-ра ист. наук. М., 2002.

[86] Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву… С. 6.

[87] Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. (Демографические процессы и семья): дис. … д-ра ист. наук. М., 2002. С. 6.

[88] Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. С. 16.

[89] Безнин М.А. Крестьянский двор в Российском Нечерноземье. 1950-1965 гг. М.; Вологда, 1991. С. 4.

[90] Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 20.

[91] Там же. С. 25.

[92] Там же. С. 85.

[93] Там же. С. 86.

[94] Там же. С. 203-204.

[95] Попов В.П. Голод и государственная политика // Отечественные архивы. 1992. № 6. С. 37-60; он же. Причины сокращения численности населения РСФСР после Великой Отечественной войны // Социс. 1994. № 12; он же. Паспортная система в СССР (1932-1976 гг.) // Социс. 1995. № 7-8; он же. Региональные особенности демографического положения РСФСР в 40-е гг. // Социс. 1996. № 3, 4; Экономическая политика советского государства. 1946-1953 гг. М., 2000; он же. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.). Париж, 1992; он же. Российская деревня после войны (июнь 1945 -март 1953 гг.). М.: Прометей, 1993.

[96] Попов В.П. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.). Париж, 1992. С. 11-12.

[97] Там же. С. 14.

[98] Там же. С. 23.

[99] Кузнецова Н.В. Восстановление и развитие экономики Нижнего Поволжья в послевоенные годы (1945-1953 гг.). Волгоград, 2002. С. 205.

[100] Базаров А.А. Хроника колхозного рабства. М.: Возвращение, 2004. С. 703-704.

[101] Мальцев А.А. Демографические процессы в российской деревне в 1946-1959 гг. (на материалах Среднего Поволжья): автореф. дис. … канд. ист. наук. Самара, 2012.

[102] Зима В.Ф. Голод в России 1946-1947 гг. // Отечественная история. 1993. № 1. С. 35-52; Зима В.Ф. «Второе раскулачивание» (Аграрная политика конца 40-х – начала 50-х годов) // Отечественная история. 1994. № 3. С. 109-125; Попов В.П. Хлеб как объект государственной политики в СССР в 40-е гг. // Отечественная история. 2000. № 2. С. 49-60; Хисамутдинова Р.Р. Голод 1946-1947 гг. в новейших исследованиях историков (конец 1980-2000-е гг. // Известия Самарского научного центра РАН. 2009. Т. 11. № 6. С. 331-336.

[103] Зима В.Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов: происхождение и последствия. М.: РАН, 1996. С. 10.

[104] Попов В.П. Большая ничья. СССР от Победы до распада. М.: НЦ ЭНАС, 2005. 216 с.

[105] Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОССПЭН, 2010. С. 197.

[106] Аксенов Ю., Улюкаев, А. О простых решениях непростых проблем // Коммунист. 1990. № 6. С. 38-47; Попов В.П. Большая ничья. СССР от Победы до распада. М.: НЦ ЭНАС, 2005.

[107] Репинецкий А.И. «Никому мы не нужны». Голод 1946-1947 гг. в Куйбышевской (Самарской) области // Самарский научный вестник. 2014. № 4. С. 106-109.

[108] Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОССПЭН, 2010. С. 198.

[109] Данилов А.А., Пыжиков А.В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001. 304 с.

[110] Зима В.Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов: происхождение и последствия. М.: РАН, 1996. С. 234.

[111] Хисамутдинова Р.Р. Аграрная политика Советского государства на Урале после окончания Великой Отечественной войны (июнь 1945 – март 1953 гг.). Оренбург: ОГПУ, 2003. 608 с.

[112] Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. С. 198.

[113] Кондрашин В.В. Три советских голода // Аграрное развитие и продовольственная политика России в XVIII-ХХ веках: история и современность. Оренбург: ОГПУ, 2007. С. 298-312.

[114] Попов В.П. Неизвестная инициатива Хрущева (о подготовке указа 1948 г. о выселении крестьян) // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 31-38; Попов В.П. Государственный террор в Советской России 1923-1953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 20-31; Земсков В.Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные (статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С. 151-165; Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки» (1930-1954 гг.) // Отечественная история. 1994. № 1. С. 118-147; Козлов А.В. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953-1985 гг. М., 2006. С. 95-126. Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР / Под ред. В.А. Козлова и С.В. Мироненко; отв. сост. О.В. Эдельман при участии Э.Ю. Завадской. М., 2005.

[115] Хасянов О.Р. «…Их надо выгнать из села вместе с их семьями…»: практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области в документах государственных архивов. Ульяновск, 2015. С. 10; Хасамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник ОГУ. 2002. № 8. С. 56-62; Чайка Е.А. Реализация Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в колхозах и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни в Ростовской области // Историческая и социально-образовательная мысль. 2014. № 5. С. 204-207.

[116] Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. C. 215-217.

[117] Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 12.

[118] Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 3: Налогово-податное обложение деревни. 1946-1952 гг. / Под общ. ред. В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск: НГУ, 2003. С. 3.

[119] Безнин М.А., Димони Т.М., Изюмова Л.В. Повинности российского крестьянства в 1930-1960-х годах. Вологда, 2001. С. 5.

[120] Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 3.: Налогово-податное обложение деревни. 1946-1952 гг. / Под общ. ред. В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск: НГУ, 2003. С. 4.

[121] Безнин М.А. Крестьянский двор в Российском Нечерноземье. 1950-1965 гг. М.; Вологда, 1991. С. 225.

[122] Денисевич М.Н. Индивидуальные хозяйства на Урале (1930-1985 гг.). Екатеринбург, 1991.

[123] Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 1999. С. 87; она же. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. М.: РОССПЭН, 2016. 464 с.; она же. Прошлое в народной памяти: проблемы и интерпретации // Проблемы Российского самосознания: историческая память народа. Материалы 12-й Всерос. конф. М.; Махачкала, 2015. С. 198-211.

[124] Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 1999. С. 110-111.

[125] Чумаченко Т.А. Государство, православная церковь и верующие. 1941-1961 гг. М., 1999; Шкаровский М.В. Нацистская Германия и Православная Церковь (нацистская политика в отношении Православной Церкви и религиозное возрождение на оккупированной территории СССР). М., 2000; он же. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943-1964 годах. От «перемирия» к новой войне. СПб., 1995; он же. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. Государственно-церковные отношения в СССР в 1939-1964 годах. М., 1999; Одинцов М.И. Хождение по мукам // Наука и религия. 1990. № 8. С. 19-20. 1991. № 7. С. 2-3. Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь на Орловщине в годы Великой Отечественной войны // Отечественная история. 1995. № 4. С. 126-136; Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. Т. 1: Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1948 гг. М.: РОССПЭН, 2009; Нуруллаев А.А. Мусульмане Советского Союза в Великой Отечественной войне // Религиозные организации Советского Союза в годы Великой отечественной войны 1941-1945 гг. М., 1995. С. 58; Якунин В.Н. Укрепление положения РПЦ и структура ее управления в 1941-45 гг. // Отечественная история. № 4. 2003. С. 83-934; Смыслов О.С. Богоборцы из НКВД. М.: Вече, 2012.

[126] Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь в Орловском крае (19171953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2009. С. 3.

[127] Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. М., 1999.

[128] Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 191-202.

[129] Беглов А.Л. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М., 2008. С. 231-232.

[130] Димони Т.М. Духовные традиции крестьянства Европейского Севера России в 1945-1960 гг. (проблема взаимоотношений с властью) // Северная деревня в XX веке: Актуальные проблемы истории / Отв. ред. М.А. Безнин. Вологда, 2000. С. 78-94.

[131] Михайловский А Ю. Провинциальные церковные приходы во второй половине 1940-х гг. // Вопросы истории. 2010. № 6. С. 143-145.

[132] О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах: Постановление Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) от 19 сентября 1946 г. // Волжская коммуна. 1946. № 188. С. 1.

[133] Там же.

[134] Там же.

[135] Там же.

[136] Хасянов О.Р. Эрозия трудовой этики советского крестьянства в послевоенное десятилетие (на материалах Ульяновской области) / О.Р. Хасянов, Л.Н. Галимова // Самарский научный вестник. 2016. № 1. С. 116.

[137] Зима В.Ф. «Второе раскулачивание» (Аграрная политика конца 40-х – начала 50-х годов) // Отечественная история. 1994. № 3. С. 109-125; Хисамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник ОГУ. 2002. № 8. С. 56-62.

[138] XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1939; Отчетный доклад ЦК ВКП(б) XIX съезду партии. Доклад секретаря ЦК ВКП(б) тов. Г.М. Маленкова // Правда. 1952 г., 6 октября; XIX съезд Всесоюзный коммунистической партии (большевиков). Резолюция XIX съезда ВКП(б) по отчетному докладу секретаря ЦК ВКП(б) тов. Маленкова Г.М. // Красный Октябрь. 1952. № 200. С. 1-3.

[139] Хасянов О.Р. Методы устной истории в изучении повседневной жизни советского крестьянства // Вестник СамГУ. 2014. № 1. С. 53-59.

[140] Мазетов Р.А. Церковная периодическая печать как исторический источник (на примере журналов Церковный вестник и Церковные ведомости). URL: http://history-nso.ucoz.ru/publ/materialy_xii_lomonosovskikh _chtenrj_2010/istorija_pravoslavnoj_ cerkvi_v_svete_razlichnykh_istochnikov/mazetov_r_a_cerkovnaja_periodicheskaja_ pechat_kak_istoricheskij_istochnik_na_primere_zhurnalov_cerkovnyj_vestnik_i_ cerkovnye_vedomosti/15-1-0-18

[141] Источниковедение новейшей истории России: теория, методика и практика / Ред. А.К. Соколов. М., 2004. С. 238.

[142] Все силы на борьбу за хлеб! // Ульяновская правда. 1945. № 200. С. 1.

[143] Что дала Советская власть крестьянам села Красный Бор // Ульяновская правда. 1946. № 62 (791). С. 3; Улучшать культурно-массовое обслуживание сельского населения // Волжская коммуна. 1946. № 71. С. 1.

[144] Лесанов А. Колхозная жизнь – великое счастье // Голос колхозника. 1953. № 133 (2358). С. 4. 07.11.1953 г.

[145] Лебедев В. Колхозные иждивенцы // Ульяновская правда. 1945. № 200. С. 1; Бородин В. Председатель колхоза потворствует расхитителям // Ульяновская правда. 1945. № 201. С. 4; Пустовойтов А. Беззаботный председатель // Ульяновская правда. 1946. № 219. С. 3; Бюрократ на посту председателя сельсовета // Ульяновская правда. 1946. № 188. С. 2; Еремин А. Председатель, который не подчиняется закону // Волжская коммуна. 1946. № 76. С. 3; Корчагин И. Укреплять трудовую дисциплину // Коллективный труд. 1952. № 48. С. 1.

[146] Пестов Е. Как торгуют в Старой Кулатке // Ульяновская правда. 1946. № 52. С. 4; Силантьев П. Магазин… на дому? // Ульяновская правда. 1945. № 195. С. 3; Алексеев С. Сельпо не имеет хозяина // Ульяновская правда. 1947. № 63. С. 3; Осипова Н. Грубиян за прилавком // Коллективный труд. 1952. № 30. С. 2; Лесов Н. Пора навести порядок в сельпо // Большевик. 1946. № 42. С. 2; Селиверстов Д. Культурный досуг колхозников неорганизован // Коммунист. 1954. № 108. С. 3.

[147] Варламов С. Организаторы производственного подъема // Ульяновская правда. 1946. № 62. С. 2; Дейтин М. В передовом колхозе // Ульяновская правда. 1946. № 9. С. 3; Лебедев А. Председатель передового колхоза // Заря коммунизма. 1948. № 31. С. 2.

[148] Лукина М. Трудовая доблесть // Ульяновская правда. 1946. № 157. С. 3; Мустафин Р. Три нормы в день ручной косой // Ульяновская правда. 1947. № 150. С. 1; Калачев И.А. В тракторной бригаде тов. Терентьева // Заря коммунизма. 1948. № 21. С. 2.

[149] Кости А. В «типично отстающем» колхозе //Ульяновская правда. 1946. № 178. С. 3; Матвеев И. Почему отстает колхоз «Чишма»? // Знамя Ленина. 1953. № 15. С. 2; Волгин Н. Вместо того, чтобы пахать, они будут руками махать, да жаворонков слушать // Колхозная стройка. 1945. № 16. С. 2.