Гитлер и Габсбурги. Месть фюрера правящему дому Австрии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Карл Люгер, мэр Вены и убежденный антисемит, привлекал Гитлера еще сильнее. Количество въезжающих в город било все исторические рекорды, и такими же темпами росла популярность Люгера. Он мастерски выставлял себя защитником австрийцев, опасавшихся, что их место в обществе займут иностранцы. Лозунг «Поможем маленькому человеку» находил отклик в сердцах тех, кто опасался, что их язык, культура и политическое превосходство окажутся под угрозой[225]. Феликс Зальтер, популярный австрийский прозаик того времени, писал о Люгере:

Он подчиняет себе все, что пугает и сковывает массы. Он свергает это страшное и со смехом топчет его. Сапожники, портные, извозчики, зеленщики и владельцы лавок ликуют, исполненные энтузиазма… Он играет на всех качествах низшего класса Вены: отсутствии интеллектуальных потребностей, недоверии к образованию, пьяной глупости, любви к уличным песням, приверженности старине, безграничном самодовольстве; и эти люди неистовствуют, радостно неистовствуют, когда он обращается к ним[226].

Карл Люгер витийствовал: «Земля, на которой стоит старый имперский город, – немецкая земля, и она останется немецкой. Вена ни в коем случае не должна делать уступок славянскому элементу, наводнившему центр империи. Напротив, именно чехи и другие народы, которые пользуются ее гостеприимством, должны перестать демонстрировать принадлежность к своему племени и приспособиться к германскому окружению»[227].

Когда Гитлер впервые услышал демагогические речи мэра, то сразу разглядел в нем своего ментора в политике и ораторском искусстве. Та самая антисемитская риторика, которая притягивала Гитлера, столкнула Люгера с Францем-Иосифом. Император упрямо не желал признавать тот факт, что мэр Вены побеждал на прямых выборах четыре раза подряд. Пятая победа Люгера все-таки заставила его согласиться с волеизъявлением народа. В 1897 г. Люгер стал мэром шестого по размерам города в мире[228]. Два десятилетия Люгер совершенствовал Вену и успешно управлял ею при поддержке мощного избирательного блока из старых и молодых австрийских немцев, консервативных католиков, прогабсбургских монархистов. Дети и подростки вовлекались в его движение через песни, лозунги, массовый отдых, красивую форму. Гитлера зачаровали политическое мастерство и смекалка мэра[229].

Каждый четвертый венец утверждал, что имеет чешские корни, но самые колкие высказывания на тему расы мэр адресовал евреям. «Покончим с еврейским терроризмом» – этот боевой клич звучал на его многолюдных политических митингах[230]. Это был точный политический расчет. В Кракове, Будапеште и Праге евреев жило больше, чем в Вене, но именно в столице империи Габсбургов они имели все возможности для получения образования, политических свобод, продвижения вверх по общественной лестнице. Почти половина учащихся старших классов и треть студентов университета были евреями[231]. Слова Люгера лишь подкрепили параноидальные теории заговора Адольфа Гитлера. Дважды он не сумел поступить туда, куда хотел. Дважды его талант и гений не разглядели академики, вовсе не евреи, но почему-то именно евреев он винил в своем провале. На труд он смотрел совершенно иначе, чем многие трудолюбивые иммигранты, но и их успехи, и свои неудачи он приписывал евреям.

Зажигательные речи мэра целительным бальзамом ложились на беспокойную душу Гитлера. Люгер вещал: «Здесь, у нас дома, все влияние на массы сосредоточено в руках евреев, большая часть прессы тоже в их руках, скорее всего, подавляющая часть капиталов в их руках, а главное, все крупные предприятия и торговля тоже в руках евреев, и они развязали против нас такой террор, страшнее которого мы еще не видели»[232].

Неистовый расизм Люгера должен был найти разрядку в насилии, но, к разочарованию и досаде Гитлера, он так и не выполнил ни одной из своих угроз. Сторонники мэра «на своих цепочках для часов носили брелоки в виде фигурки повешенного еврея», но ни одного еврея не повесили на самом деле[233]. В конце концов Люгер поутих и даже завел дружбу с некоторыми евреями, чтобы заслужить расположение двора Габсбургов. Такое поведение раздражало Гитлера, но он неизменно восхищался политическими и ораторскими навыками мэра.

10 марта 1910 г. смерть Люгера свела художника, императора и эрцгерцога. Адольф Гитлер, Франц-Иосиф и Франц-Фердинанд скорбели вместе с четвертью миллиона венцев о том, что диабет унес жизнь шестидесятишестилетнего мэра. Друзья и враги ненадолго оказались в одном стане. Император и эрцгерцог возглавляли траурные церемонии в соборе Святого Стефана.

Франц-Иосиф никогда не был расположен к популярному мэру. Эрцгерцог, наоборот, искренне им восхищался[234]. Когда Франц-Фердинанд женился на Софии Хотек, Люгер публично назвал их союз «триумфом сердца»[235]. Эрцгерцог не забывал таких жестов. Никакой другой высокопоставленный человек в Вене не отважился приветствовать его неоднозначный брак.

Потом Гитлер писал, что он был одним из сотен тысяч людей, следивших за огромной похоронной процессией, которая сопровождала тело покойного мэра. Гитлер считал, что с фатальной неизбежностью государство шло к своему разрушению, несмотря на все усилия этого человека[236].

Летом того же года партнер Адольфа Гитлера Рейнгольд Ганиш был арестован за утаивание части прибыли, полученной от его рисунков. Ганиш недооценил Гитлера. Ему казалось, что он сумеет манипулировать своим товарищем и пользоваться им. Потом еще не один человек сделает такую же роковую ошибку, и всякий раз последствия будут катастрофическими. Гитлер подал в суд, взял в свидетели своего еврейского приятеля по общежитию и выиграл дело[237].

Гитлер был буквально ходячим противоречием. Он становился все большим антисемитом, но все так же зависел от своих еврейских друзей. Он никогда не забывал о докторе Блохе, враче-еврее, который трогательно заботился о его умиравшей матери. В открытке Блоху он писал: «Шлю горячий привет из Вены. Всегда преданный Вам Адольф Гитлер». Кроме того, он послал врачу свой акварельный этюд, высушенный перед открытым огнем, который сохранил его и придал вид старинной гравюры. Этюд назывался «Prosit Neujahr – Новогодний тост». На обороте он написал: «Семейство Гитлеров желает всего наилучшего в наступающем году. Вечно благодарный Вам Адольф Гитлер»[238].

Освободившись от Ганиша, Гитлер вновь почувствовал уверенность в себе и сам стал продавать рисунки и акварели торговцам-евреям[239]. Чтобы набавить цену, он иногда представлялся выпускником художественной академии, а порой рассказывал, что из-за нужды не окончил школы или что его выгнали из-за политических убеждений. От Ганиша он научился многому, в том числе и саморекламе, но самовнушению и вранью сам мог научить кого угодно[240].

Гитлер купил себе новый костюм, побрился, подстригся, починил и вычистил башмаки. Опять днем он стал ходить в музеи, а по вечерам – в оперу и даже подумывал, не попытаться ли еще раз поступить в академию, но теперь сильно сомневался, обладает ли достаточными способностями. Когда ему угрожали арестом, он не мог взять в толк, почему от него отвернулась удача[241]. В голове у него вертелась строка из «Мейстерзингеров», любимой оперы Вагнера: «И снова нет успеха. Я чувствую его, но не могу понять; я не могу ни запомнить его, ни забыть, а если одерживаю, то не могу понять»[242].

В жизни Адольфа Гитлера заканчивался венский период. Над ним висела угроза ареста за обман, но на горизонте замаячила куда более серьезная опасность. С 1909 г. он уклонялся от военной службы. Но, с тех пор как его сосед по комнате записался в резервисты, а в Боснии и Герцеговине после аннексии разразился кризис, он заметил, что все больше мужчин призывают в армию[243]. Сосед Гитлера по общежитию вспоминал его слова: «Не могу дождаться, когда наконец стряхну с себя пыль этой страны, тем более что скоро меня, наверное, призовут. Но ни за что я не хочу служить в австрийской армии»[244].

В одном из своих последних лихорадочных выступлений Гитлер обвинил австрийскую бюрократию в удушении всех гениев. Незадолго до своего двадцатьчетвертого дня рождения Гитлер бежал в Мюнхен, который называл самым немецким из всех немецких городов. Гитлер приехал в Вену за образованием и получил его. Улицы, ночлежки и общежития стали его классными комнатами; Георг Шенерер и Карл Люгер – преподавателями, а их антисемитская риторика – учебником власти. Помпезность, церемониалы, дворцы Габсбургов, подобно декорациям любимых им опер, католические церкви его детства научили Гитлера воздействовать не только на слух, но и на зрение слушателей. Про пять прожитых в Вене лет он потом говорил, что они сформировали его картину мира и философию.

6. Шпион, уклонист, миротворец

Адольф Гитлер ехал в Мюнхен не один. Он снова нашел себе и друга, и слушателя в одном лице. Рудольфу Хойслеру было девятнадцать лет, когда в венском мужском общежитии он познакомился с Гитлером. Подобно своему старшему товарищу, этот неудачливый художник не ладил с отцом – государственным служащим, но был близок с трепетно любившей его матерью. Хойслер неважно видел, но зато отлично слушал. Гитлер познакомил молодого человека с операми Рихарда Вагнера, и тот быстро подпал под влияние этой музыки и слов Гитлера[245].

Остаток отцовского наследства позволил Гитлеру в Мюнхене начать все с чистого листа. В новом, с иголочки, костюме и до блеска начищенных башмаках он уехал из Вены в понедельник, 26 мая 1913 г. С собой у него был небольшой чемодан, полностью сформированная расистская философия, которая потом надежно служила ему много лет, и еще один последователь[246].

Через день после отъезда Гитлера из Вены Францу-Фердинанду в Конопиште пришла короткая телеграмма от командующего Вторым армейским корпусом: «Полковник Генерального штаба Альфред Редль, начальник Восьмого корпуса, сегодня вечером застрелился в отеле Кломзер. Причины пока неясны. Оставил письма»[247]. Полковник Редль возглавлял австрийскую контрразведку, то есть был главным шпионом империи и был обязан лично докладывать императору и эрцгерцогу о шпионской деятельности армии. Самоубийства для Вены времен Габсбургов были обычным делом. Здесь чаще всего в Европе накладывали на себя руки, но самоубийство начальника всех австрийских шпионов стало событием из ряда вон выходящим[248].

Накануне Редль возвратился из Праги, и ничто не предвещало, что он сведет счеты с жизнью. Эрцгерцог регулярно получал от полковника «подробные и превосходные» отчеты[249]. Одна из газет писала: «Исключительно одаренный офицер, в самом начале огромной карьеры, покончил с собой выстрелом в рот; вероятной причиной называют переутомление вследствие тяжелой неврастении»[250]. Недоверчивый Франц-Фердинанд усомнился в этой версии, и чутье не обмануло его[251].

Эрцгерцог назначил следствие, и вскоре выяснилось, что Редль, склонный к гомосексуальности, оказался во власти шантажистов и стал высокооплачиваемым российским шпионом. Для защиты репутации армии и сокрытия нанесенного безопасности ущерба начальник штаба армии Конрад фон Гетцендорф подвигнул полковника на самоубийство, чтобы избежать допроса. Это помешало армии и правительству точно узнать, какие именно секреты были выданы, за какой период времени и какие еще государства были во всем этом замешаны. Франц-Фердинанд вызвал фон Гетцендорфа в Конопиште.

Генерал вспоминал об этой встрече так: «В мою бытность начальником Генерального штаба та аудиенция оказалась одной из самых тягостных. Его императорское высочество был очень разгневан делом Редля… На меня лился поток упреков»[252]. На следующий день, обедая с вновь назначенным министром иностранных дел Леопольдом Бертольдом, фон Гетцендорф не скрыл, что он стоит за самоубийством, и передал слова эрцгерцога: «Видите, как удачно получилось: мы не вступили в войну с Россией, имея предателя в своих рядах». С несвойственным ему смехом он заверил Бертольда: «Редль выдал всякие пустяки… Никакого серьезного ущерба он не нанес»[253].

Командующий австро-венгерской армией явно выдавал желаемое за действительное, отрицал очевидное, а скорее всего, просто блефовал. Десять лет Редль продавал все военные планы своего государства России, а она, в свою очередь, снабжала ими своих союзников на Балканах. Самые заклятые враги Габсбургов теперь подробно знали об австрийских укреплениях, планах-графиках мобилизации, военной стратегии. Вполне вероятно, что в разговорах с коллегами Редль преуменьшал военную мощь России. Европа стояла на краю большой войны, и Австрия встречала ее почти беззащитной[254].

Франц-Фердинанд немедленно уволил со службы офицеров, причастных к фиаско Редля, в их числе и фон Гетцендорфа. Задача оказалась непростой: враги Австрии не должны были заметить серьезных перемещений в высших эшелонах армии. С Гетцендорфом было особенно сложно. Он, протеже самого эрцгерцога, умело поднял армию на современный уровень, был популярным главой правительственной «партии войны». Его репутацией человека воинственных настроений эрцгерцог маскировал свои закулисные миротворческие усилия. Быстро найти Гетцендорфу замену было сложно[255].

Бахвальством фон Гетцендорф и его окружение прикрывали боязнь, что дело Редля поставит крест на их карьерах и подорвет агрессивную военную политику. Они уповали, что война, любая война, спустит расследование на тормозах. Как и его близкий друг, начальник Генерального штаба Германии Гельмут Мольтке, фон Гетцендорф полагал, что предстоит расовая война «между германизмом и славянством»[256].

Между тем у него был и личный, тайный повод жаждать войны. Он надеялся, что в новой обстановке его любовница, замужняя женщина и мать шестерых детей, разведется с мужем и выйдет за него. Только такой весомый довод, как война, мог убедить Франца-Фердинанда и католическую Австрию закрыть глаза на этот скандал[257].

Адольф Гитлер той весной тоже нервничал. В Мюнхене они с Рудольфом Хойслером собирались обосноваться надолго, поэтому нужно было зарегистрировать свое имя, адрес и род занятий в местной полиции. Гитлер назвался «художником и литератором», но полиция в его родном Линце объявила его призывником-уклонистом[258]. Четыре года он уворачивался от военной службы. В 1913 г. австрийцы начали его разыскивать. Еще чуть-чуть, и его обнаружили бы в Германии.

Платить за квартиру было почти нечем, а перспективы работы выглядели весьма туманно; поэтому Гитлер снова начал срисовывать пейзажи с открыток, а Хойслер вставлял их в рамки и пробовал сбывать. Для местных дельцов они рисовали вывески в обмен на хлеб и молоко. Гитлер подумывал, не пойти ли на архитектурное отделение Мюнхенской академии художеств, но так и не подал прошения[259]. Новая жизнь в Германии оказалась почти такой же, от которой он бежал из Вены. Встревоженной матери Рудольфа Хойслера он писал, что все будет хорошо:

При всех возможных усилиях найти более или менее приличное место здесь для него будет не так трудно, даже проще. В Германской империи, с ее пятьюдесятью городами по сто тысяч жителей в каждом и активной торговлей по всему миру, гораздо больше возможностей устроиться, чем в Австрии. Я уверен, ему не стоит жалеть, что он оказался здесь, даже если он не сможет пробиться, ведь в Австрии ему пришлось бы еще хуже. Но я не думаю, что так случится[260][261].

[225] Ibid., 285. Потом Гитлер не раз прибегал к техникам и темам Шенерера и Люгера в своих речах перед нацистской партией, на съездах и в программах.

[226] Ibid., 241–243.

[227] Ibid., 277.

[228] Ibid., 286.

[229] Ibid., 323–324.

[230] Ibid., 327. О своей избирательной дружбе с евреями сам Люгер говорил так: «Мне виднее, кто еврей». Гитлер также делал исключения из своего антисемитизма, когда ему это было удобно. Он разрешил евреям – врачу своей матери и командирам на Первой мировой войне – спокойно уехать в Америку, а кроме того, в резиденции «Орлиное гнездо» часто гостила молодая девушка Бергардина Ниенау, у которой бабушка была еврейкой. Она называла его «дядя Адольф». Мартин Борман прекратил эти визиты, так что Гитлер даже пожаловался: «Есть же люди, которые умеют испортить мне всякую радость!» См.: Hoffman, 166.

[231] Ibid., 286.

[232] Jones, 11.

[233] Czernin, Ottokar Count. In the World War, 50. Cassel & Company, London, 1919.

[234] Ibid.

[235] Pauli, 149.

[236] Jones, 153–154.

[237] Hamann, 171.

[238] Bloch, Hamann, 62.

[239] Hamann, 173.

[240] Ibid., 380.

[241] Hauner, 8.

[242] Hamann, 62.

[243] Ibid., 393, 395.

[244] Ibid., 395.

[245] Hamann, 395–396.

[246] Ibid., 398.

[247] Asprey, Robert. The Panther’s Feast, 260. G. P. Putnam’s Sons, New York, 1959.

[248] Jones, 244.

[249] Asprey, 263.

[250] Ibid., 262.

[251] Ibid., 278–279.

[252] Ibid., 279–280.

[253] Ibid., 280.

[254] Ibid., 293.

[255] Ibid., 287–288.

[256] Taylor, A.J.P., 496.

[257] Clark, Christopher. The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914, 102–103. Penguin, London, 2012.

[258] Hamann, 394.

[259] Jones, 251–252.

[260] Цит. по: Гаманн, Бригитта. Гитлер в Вене. Портрет диктатора в молодости. М.: Ad Marginem, 2016.

[261] Hamann, 399.