— Просто попробуй! — хором заорали остальные музыканты. — Они прикольные.
— А что они делают такого прикольного? — спросил я с подозрением.
— Мы их постоянно принимаем. Они не вызывают привыкания, не имеют побочных эффектов, просто взбодрят тебя немного.
Я признал, что взбодриться мне не помешает, но таким образом?
— Поверь мне, — ответила Кровавая Мэри.
Я взял таблетку под аплодисменты группы, запил кока–колой и откинулся на спинку стула.
— Пусть диджей поставит “Strawberry Fields”, — заорал Майк Харрисон.
— В жопу это дерьмо, лучше Колтрейна, — ответил я, и группа уставилась на меня с удивлением. Какая–то девушка подсела ко мне ближе. Неважно, что лицо у неё было похоже на морду бульдога, жующего осу. Но, черт возьми, у меня была компания!
«Let me take you down», — запела толпа и мне пришлось смириться с Битлз. — «… Strawberry fields for ever». До этого мне не доводилось слушать песню в таком состоянии. Каждая нота будто взрывала мои клетки и мне не было стыдно признать это и продемонстрировать остальным. Я вместе со всеми прыгал и бесился. Я вдруг полюбил нашего роуди за всего его ошибки и, расчувствовавшись, сказал ему, что он должен пару дней отдохнуть. Я сам поведу наш фургон, а он может поспать.
«Не likes to keep his fire engine clean, it's a clean machine…». “Penny Lane” текла сквозь мозг, когда я лежал в кровати с девушкой, которую лучше забыть, что не так просто сделать. «Чистая ясная машина…». Да, она была очень чистой. Eщё очень маленькой, факт, которые нельзя не заметить.
«Что это за таблетки?», — спросил я в надежде получить оправдание за мой конфуз.
«Скорее всего, прелудин», — последовал унылый ответ.
Я рассчитывал на халявный секс, но её уродливость и моё «мастерство» скорее уморили её со смеху. Это было похоже на кидание сосиски на Оксфорд стрит. Вместо этого, я таращился в потолок, она спала, пока не зазвонил телефон: наш роду напомнил мне о моём обещании. Наспех выпив чашку кофе, я приготовился к ВЕЛИКОМУ ПУТЕШЕСТВИЮ! Роуди вывел машину из Гамбурга, и перед тем, как выехать на автобан, я занял водительское место. Прежде, чем заснуть, он дал мне карту, объяснил какой выезд нам нужен и пожелал удачи.
«Let me take you down, 'coz we're going to… somewhere in France… ду–ду–ду–ду–ду–ду… no fucking chance… ду–ду–ду–ду–ду–ду…». Чертова песня засела в голове и никак не хотела уходить.
«Боже, что за сволочь вчера…». Рассвет обнажил унылый пейзаж — равнину северной Франции. Какой выезд нам нужен, двадцать третий? Кажется, он. Я решил не будить техника и свернул с автотрассы. Действие прелудина прошло, и наступило истощение. Веки слипались, я приоткрыл окно, чтобы освежиться утренним воздухом, но легче не стало. Организм требовал сна после такого надругательства над ним. Знак впереди то ли двоится, то ли расплывается. Уже не важно, я свернул на него, выворачивая руль до упора, при этом не снижая скорости. Мы наклонились почти на 45 градусов, колеса взвизгнули. Я начал просыпаться, но было поздно. Выезд бы более крутым, чем я ожидал, и мы вылетели за ограждение. Если это был не шум, однозначно это был факт, что мой пассажир находился в воздухе, всюду летают обломки, он открыл глаза — решил, что это происходит во сне, перед тем как рухнуть вниз и продолжать спать в той же позиции.
Смертельно опасные ситуации происходят словно в замедленном действии. Внезапно, ты дышишь ровно, просматриваешь фильм своей жизни совершенно отстраненно, а бонусом тебе предлагают редкую возможность увидеть как толстый техник превращается в стройного эльфа вопреки закону гравитации, словно пёрышко, подвешенное в печи. Глухой удар, и мы на встречной полосе: встречный транспорт представляет смертельную опасность, что нас быстро разбудило. Но вдруг всё стихло. Мы молча сидели и наблюдали за окружающим нас спокойствием, как оседает вокруг пыль, поют птицы, а большое солнце встает на востоке. Боже, как хорошо остаться в живых!
Я стал осматривать повреждения. Задней части почему–то досталось больше всего. Один край вообще срезало полностью, да так, что заднюю дверь открыть невозможно. Но меня больше беспокоило наше оборудование. Мы не только остались живы, но и наше оборудование уцелело. Мы танцевали от счастья с широко раскрытыми глазами, адреналин играл в наших жилах. Мы танцевали на дороге освобождения. Наше освобождение не произвело никакого впечатления на ВИПов, мрачно осмотревших разбитый фургон после того, как мы с опозданием добрались до клуба, затерянного в глуши сельской местности.
— Ты в первый и последний раз сидишь за рулем. Какого черта ты раздолбал тачку?
— Нет времени объяснять, — процедил я сквозь зубы, закипая изнутри. — У кого–нибудь есть консервный нож, чтобы открыть нашу посудину и вытащить инструменты?
Кое–как мы вскрыли монтировкой заднюю дверь и быстро занесли наши инструменты в клуб.
С такой активностью ветер перемен подул ещё до того, как Боб Дилан спел об этом. Но все что я хотел, черт возьми — просто играть. Не важно, что аудитория состояла из кучки французских фермеров, главной целью которых было надраться как следует, чем слушать нас. ПОЕХАЛИ!
Теперь я предпочитал играть на органе стоя. Так я мог лучше наблюдать за публикой, и это стоило того. Прямо перед сценой завязалась драка из–за бутылки Chateau le Chunder едва ли более известной чем пойло под названием «Божоле». Вряд ли они не поделили женщин, которые были уродливее той, что я встретил в Гамбурге.
В духе салунов Дикого Запада, владелец клуба кричал нам из–за кулис, чтобы мы продолжали играть. Блин, это было прикольно. О! Плохой хук, его следовало блокировать левой, тогда зубы остались бы целы. По фигу, просто группа лягушатников решила размяться. На меня нашло вдохновение, и я с грохотом опрокинул орган так, что внутренняя система реверберации оглушительно взорвалась. В то время как лягушатники выбивали друг из друга дурь, я подражал им на органе, шатая его и взбираясь на крышку, включая и выключая, заставляя издавать воющие звуки: и музыкант и инструмент зашлись в неистовом безумии. Ноты отныне были не важны. Я хотел выйти за пределы границ инструмента; пусть вокруг твориться черт знает что, нафиг последствия. Мой девятифутовый друг и не подозревал, сколько у меня может быть энергии: я бросил сто шестьдесят килограммов по всей сцене в финальном акте, так что аудитория замерла в замешательстве, не веря своим глазам, что такое может произойти.
Я спал. Организм нуждался во сне, и я заснул самым мёртвым сном всей жизни, прямо как современный Рип ван Винкль — голова бьется о стекло машины либо болтается из стороны в сторону. Я спал крепко, воспоминания о прошлой ночи стерлись начисто. ВИПы вернулись домой на пароме. Я потихоньку возвращался к реальности. Мы мчались по М1 на очередной концерт. Когда я наконец полностью проснулся, группа повернулась ко мне и заорала: «Ты должен сделать это ещё раз, это было круто!»
— Сделать что?
— Ага, правильно, — парни ответили с сарказмом, не веря, что я вообще не помню, что произошло вчера. Картинки прошедшего дня приходили волнами, но на меня навалилась депрессия: действие прелудина и адреналина наконец отступило.
Парни теперь ожидали повторения вчерашнего шоу. Но, оглядев на смирную публику, сидящую на полу, я решил, что они не готовы к этому. Когда мы начали свой обычный сет, реакции не последовало ни какой. Тогда я посчитал, что их нужно немного встрясти. Я, кажется, нашел в себе мистера Хайда и швырнул предмет мебели на пол сцены. Челюсти отвисли ещё драматичнее, чем после моего первого сексуального опыта. На этот раз зал в унисон произнёс: «Что это, блин, было?»
Приближалось Рождество, и я вернулся к себе в квартиру на Кромвелл роуд. Я сдвинул друг к другу два кресла, чтобы мой «брат» Ли мог спать. Как он это делал, я не представляю, но меня больше интересовали новости о T–Bones.
— А их больше нет, — грустно ответил Ли.
Ну что ж, по крайней мере у меня было немного денег, и мы начали болтаться по клубам. Меня раздражало, когда проходя через охрану, у меня спрашивали удостоверение личности, а у Ли — нет. У нас была разница всего в несколько месяцев. Я разглядел единственное отличие — усики, которые он начал отращивать, они были темнее пушка, пробивавшегося под моим носом.