Отношения с отцом, после того, как я ушёл с фабрики и присоединился к T–Bones, вернулись на прежний уровень, что были после увольнения из банка. По крайней мере, сотрудники банка подарили мне на память будильник. В этот раз мне не презентовали ничего, и атмосфера дома была натянутой.
Агентство, занимавшееся делами T–Bones, находилось в Лондоне и называлось Marquee Artists. Менеджером группы был Джорджио Гомельски, который также опекал и The Yardbirds. Наряду с другими участниками группы — гитаристом Уинстоном и басистом Стю, я получал двадцать фунтов в неделю. Мы мотались по всей Англии, играли блюзовые стандарты типа “Louisiana Blues”, “Hideaway”, “Jump Back” и даже “The Cat” Джимми Смита с “Honky Tonk Train Blues” Мида Люкс Льюиса. Резидентство на сцене знаменитого клуба «Marquee» звало и манило.
В тот период времени я всё ещё жил с родителями. Группе я объявил, что бесценный орган нужно возвращать домой после каждого концерта. Поэтому обычно нам приходилось разгружать фургон в два часа ночи посреди микрорайона, в котором я жил. С шумом и грохотом мы заносили инструмент домой, а мама с папой делали вид, что спят у себя наверху. Орган весил 350 фунтов[8], и требовалось усилие всей команды, чтобы его занести. В два часа ночи группа редко когда бывала трезвой. Путаясь и спотыкаясь, парни налетели на пианино, находившееся в той же комнате. Шум от нас, должно быть, раздавался на всю округу.
На следующее утро мама заботливо протирала мой Хаммонд от последствий предыдущей ночи. Она стоически переносила новые шрамы, неизбежно появлявшиеся раз за разом. Большой мир звал и манил, давая понять, что пришло время покинуть гнездо. Мама с трудом сдерживала слёзы, в то время как отец, казалось, всё больше и больше отдалялся от меня. Упаковав мои чемоданы, мама не выдержала, села на кровать, эмоции захлестнули её полностью. Слёзы, слёзы, слёзы. Я не знал, что делать, мне казалось, что я поступаю опрометчиво. Но я должен был это сделать, не для группы, не для себя, а ради неё и отца. Это был мой единственный шанс достичь чего–то в жизни. Я должен уехать в Лондон — центр мироздания. Думаете, я не чувствовал жалости к родителям? Конечно, чувствовал. Отец с матерью воспитывали меня, давали советы, поощряли, но стрелу рано или поздно надо выпускать. Я должен попасть в цель, обратного пути нет. Я должен попасть в цель для них, пусть это будет маленькая цель.
Клуб «Cavern» дал жизнь тому, что мы теперь гордо именуем «ливерпульской сценой». Неудивительно, что The Beatles завоевали юг так быстро. Cavern вонял хуже любого туалета, который мне доводилось посетить. Полной противоположностью (розами там не благоухало, но все же) ему был клуб «The Crawdaddy» — видавшее вид заведение в Ричмонде, графство Суррей. На подмостках клуба родилась вся блюзовая сцена Англии. Джон Мейолл был отцом–основателем, а его Bluesbreakers выковали кадры для будущей многоликой британской рок–сцены. The Yardbirds, The Stones, Cream, Led Zeppelin и The T–Bones — все они вышли из одной конюшни. T–Bones были блюзовыми пуристами, но не возражали против сотрудничества с джазовыми музыкантами в поиске новых направлений, тем более, что было куда расти.
Перед моим появлением состав T–Bones состоял из Гэри Фарра — вокал и губная гармоника, Уинстона Уезеролла на гитаре, Стю Паркса на басе и Брайана «Легза» (Длинноногого) Уокли — ударные. Я со своим 160–килограммовым Хаммондом заменил ритм–гитариста Энди МакКекни. Вскоре я привык к ночному образу жизни. Как минимум год меня посещал ночной кошмар, в котором я возвращался в банк, чтобы отработать там ещё месяц во искупление грехов. Это был яркий, очень реалистичный кошмар, и я обычно просыпался в холодном поту в своей маленьком одноместном номере в Sussex Gardens Hotel.
Отелем это было можно назвать чисто номинально. В номерах не было туалетов, поэтому безопасней и быстрей справить человеческие нужды можно было прямо в раковину в четыре утра, чем на ощупь шариться по коридору в поисках выключателя общего туалета. По утрам в порядке вещей за завтраком можно было натолкнуться на Gerry and the Pacemakers или Herman's Hermits. У входа в ожидании своих хозяев стояли груженые аппаратурой фургоны, готовые отправиться на север, юг, восток или запад.
Мы придумывали развлечения для себя во время бесчисленных поездок из Лондона в клубы и университеты Англии, Шотландии или Уэльса. Мы разучивали блюзовые темы, покупали книги с театральными пьесами, распределяя между собой роли, и устраивали представления прямо в тесном фургоне. «Сторож» Гарольда Пинтера пользовался особой популярностью, потому что в нём задействовано всего три персонажа. У меня был кожаный чехол от органа, на котором можно было удобно растянуться позади сидячих мест, особенно по дороге домой после выступлений. Мы кидали жребий: кто получит лучшее место (рядом с водителем), но поскольку я не трогал другие инструменты, то спал на крышке своего органа. Теперь я смело могу заявить, что жил и спал музыкой.
На второй неделе ночных выступлений в сырых и грязных клубах, мой двадцатилетний организм дал сбой. Я подхватил жесточайшую простуду. Я не мог пропустить выступления, так что, потея и кашляя перед аудиторией, я в конце концов схватил пачку салфеток и зашёлся в сильном приступе кашля. Гэри и остальные ребята шутили и посмеивались надо мной, пока я не открыл окно и с силой выплюнул мокроту прямо в бурю, разыгравшуюся снаружи. Наступила полна тишина.
— Теперь доволен? — спросил Гэри.
— Да, спасибо, — ответил я, испытывая облегчение в носу и лёгких.
— Ты действительно доволен? — повторил Гэри, вынуждая меня посмотреть на него. Он глядел на меня, в то время как жирная сопля свисала с его волос до самых плеч. — НЕМЕДЛЕННО ВЫТРИ! — проревел он.
И я сделал, я должен был!
Когда бы T–Bones ни выезжали на гастроли, «Marquee» оставался для нас родным домом. Ты едешь по шоссе М1 в четыре утра, чтобы получить свою тарелку с картошкой и бобами, и побалагурить с другими музыкантами из Лондона, исповедующими такой же образ жизни. Обычно мы вползали в Лондон настолько рано, что редкие скворцы начинали свои песни, отдававшиеся эхом на пустынных улицах. Мы проезжали следом за молочниками и разносчиками газет. Бутылки с молоком и газеты, оставленные без присмотра, превосходно дополняли наш завтрак. Когда мы разбредались по своим постелям, город только просыпался.
На сцену «Marquee», без предварительной репетиции, прямо из Америки прибыл Ти–Боун Уокер, собственной персоной — легендарный блюзовый музыкант, творчество которого было образцом для группы Гэри. Нас удостоили чести аккомпанировать ему, и мы вели себя как дети, старавшиеся угодить во всём. Это на самом деле был Блюз с большой буквы. Первоклассная вещь! Gary Farr and the T–Bones уже играли Сонни Бой Уильямсоном перед моим появлением в группе, но теперь к нам пожаловал сам Ти–Боун Уокер.
— Играем в тональности соль, — кричал он нам, задавая ритм, в то время как мы должны были быстро подстроиться. — Соло… ты!
Ти–Боун смотрел на меня: «Ну и что ты делаешь? Фигачишь какое–то клише Биг Джона Паттона? Именно!»
После концерта он сразу же свалил: забрал свой гонорар и был таков. Нас, как аккомпанирующий состав, отвели в индийский ресторан прямо за углом отеля, где мы жили. Мы поглощали карри с жареной картошкой, а Гэри развлекал нас тем, что выпивал пинту пива за шесть секунд. Уинстон и Стюарт отстали буквально на секунду. Они много курили и поглощали всё, до чего могли дотянуться.
— Давай, попробуй вот это, — они подсунули мне горсть таблеток, похожих на леденцы.
— А что они делают?
— Не бери в голову, просто попробуй.
Я отказался и меня подняли на смех.
Перед выступлением в «Marquee» Стю выкурил особенно большой косяк. Мы отыграли первый номер, и Стю вдруг обнаружил, что не подключил бас к усилителю. Когда он наконец услышал себя, то так обрадовался, что стал прыгать по сцене, совершенно забыв о низких потолках. Один слишком высокий прыжок, и Стю без сознания лежит на полу. Бэнд продолжает играть. В конце концов он пришел в себя и смог играть в горизонтальной, зато статичной, позиции. Должен отметить, что Гэри был не слишком доволен. После концерта в гримёрке произошла ссора, ставшая началом конца пребывания в группе Уинса и Стю. Рикки Фарр, брат Гэри, взял бразды правления группой, хотя официально не являлся менеджером. Тони Секунда официально был нашим менеджером, после того, как Джорджио Гомельски сосредоточился на The Yardbirds. Но все–таки наше агентство регулярно отправляло нас в турне.
Это произошло в четверг, 18 ноября 1965–го года. Мне уже исполнился двадцать один год. В то время были очень популярны сборные турне. Расходы минимизировались за счёт общего оборудования и одного автобуса. Главными звёздами «Марки–шоу» были Manfred Mann и The Yardbirds (с Джеффом Беком на гитаре). На разогреве выступали Пол и Брайан Райаны, а также сатирическое поп–трио The Scaffold с братом Пола МакКартни Майком. Goldie and the Gingerbreads иногда замещали Инес и Чарли Фоксов. Мне стыдно признаться, но я любил Goldie and the Gingerbreads. У них был хит под названием “Can't You Hear My Heartbeat?” («Разве ты не слышишь, как бьется моё сердце?»), а Марго очень посредственно играла на басовых педалях Хаммонд–органа. Наконец, список замыкали The Mark Leeman 5, чей барабанщик Брайан Дэйвисон волею судьбы в будущем присоединится к моей группе The Nice.
Вот как вспоминает Брайан тот тур:
Manfred Mann закрывали шоу, потому что у них было больше хитов. «Doo Wah Diddy Diddy» был одним из них. «There she goes just a–walking down the street, singing…» (Вот она идет по улице, напевая…) и «Shaking her ass with her knickers round her feet, singing…» (Аппетитно покачивая туго обтянутой трусиками попкой, напевая…). Наблюдая за их выступлением из зала, я никак не мог понять, почему тот же инструмент звучал громче, когда Манфред играл на нем. Добрый роуди рассказал, что видел, как Манфред убавлял громкость усилителя Leslie перед выходом T–Bones. Перед последним концертом тура я врубил его на полную мощность, и мы затмили всех. Манфред Мэнн больше со мной не разговаривал.
Джефф Бек был неотразим. Без всяких примочек типа фузза он создавал необычные звуки на своей гитаре. Он явно разочаровался в поп–ориентированных Yardbirds. Я симпатизировал Джеффу, тем более, что T–Bones двигались в том же направлении.
Нужно было серьезно подумать над тем, как зарабатывать больше двадцати фунтов в неделю, которые платила нам контора. Гэри и его брат Рикки стали искать замену Уинсу и Стю. Я был в группе меньше года, и мне казалось, что всё разваливается. Газета The Argus написала 14 января 1966 года:
Они немного перепутали: один из парней был не из Лондона, а с севера — джорди[9]. Он стал моим многолетним другом, Ли Джексон.
Мы с Брайаном Уокли наблюдали за переменами, инициатором которых был Рикки Фарр, смутно понимая, что к чему. Вопреки нашим музыкальным взглядам и причине, по которой я присоединился к группе, мы постепенно отходили от блюза и джаза. Когда появился гитарист Сирано — копия Пита Таунсенда, выводивший громкость усилителя за 11 децибел, это предвещало конец света. И хотя Гэри и Рикки убеждали меня, что перемены только к лучшему, я сомневался всё сильнее, когда мне пришлось обучать Сирано аранжировкам. Ли быстро схватывал и методично занимался. Он уже поиграл с Джоном Мейоллом и Алексисом Корнером, а Сирано даже не знал, что означает Am7. Мне жутко надоело каждый раз объяснять структуру аккордов. Гэри с Рикки были твёрдо уверены в своём выборе. Я продолжал работать, и постепенно новые T–Bones набрали форму и могли выступать. Но Брайан Уокли решил уйти из группы и вернуться в оркестр, игравший на лайнерах в морских круизах.
[8] Около 160 кг.
[9] Житель Ньюкасла.