Образование Древнерусского государства: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Советскими и современными украинскими археологами хорошо изучены древности Киева, тем не менее единого мнения по вопросу древнейшей истории столицы Древнерусского государства не существует. Поселение на Старокиевской горе возникло еще в VI в., его основали носители пражской культуры. Именно его считали историческим ядром города. Однако в этом поселении отсутствуют черты, выделяющие его из числа обычных земледельческих поселков. Здесь не обнаружены ни ремесленные, ни дружинные комплексы. Поэтому, учитывая подсечный характер земледелия, поселение ожидал в скором времени перенос на новое место. Видимо, еще в VI в. это поселение прекратило существование. Исследователями зафиксированы отдельные следы жизнедеятельности славянского населения конца VII — начала VIII в. вне будущей площадки городища, но и они прерываются с появлением под Киевом кочевников. В VIII в. на площадке городища возникает поселение волынцевской культуры, основанное переселенцами с Левобережного Днепра. Но в первой трети IX в. волынцевское поселение сгорело (погибло в результате штурма?). Только в конце IX в. небольшая группа носителей роменской культуры заняла террасу на склоне Старокиевской горы, ниже городища. К IX в. относится появление на соседней Замковой горе поселения, относящегося к луки-райковецкой культуре[332]. По мнению некоторых исследователей, именно на Замковой горе располагался в X в. княжеский град. С конца IX в. начинает формироваться древнерусский курганный могильник на Старокиевской горе. В центре древнейшего городища было возведено языческое требище (Перуну?), предположительно с сооружением которого было связано строительство новой ограды по периметру городища[333]. В конце IX в. заселяется и киевский Подол. Крайне интересен тот факт, что для древнейших слоев Подола характерны исключительно срубные постройки с глиняными печами, аналогичные домостроительству Новгорода, Старой Ладоги, Полоцка. Эти черты проявляются уже в древнейшем обнаруженном срубе (дендродата 887 г.). Привнесенный новый тип наземных срубных жилищ позволил заселить территорию Подола, ежегодно заливаемую селями и паводками. Свидетельства раннего освоения Подола доказывают его важность как торгово-портового (видимо, сезонного) поселения на ключевом пункте пути «из варяг в греки»[334].

Чрезвычайно интересны зафиксированные археологами следы военного конфликта первой трети IX в., в результате которого было уничтожено старокиевское городище (волынцевской культуры). В киевском рву был обнаружен скелет с наконечниками стрел в теле, пожары с человеческими жертвами обнаружены на Битицком городище, недавно найден клад и два обгоревших человеческих черепа в волынцевских жилищах Андрияшевки. Эти события связывают с началом проникновения в Среднее Поднепровье скандинавов-русов и образованием Русского каганата[335].

В западной историографии относительно значения Киева в IX в. существует представление, что это время для будущей столицы является одним из наименее интересных периодов в истории этой издревле заселенной местности. «Урбанистический» этап истории Киева датируется 880-ми гг. Только к середине X в. Киев превращается в важный городской центр. Важно также отметить полное отсутствие в Киеве и на всем Среднем Поднепровье скандинавских находок ранее X в.[336]

С загадочной Арсой мусульманских источников часто связывают обнаруженное около Ростова так называемое Сарское городище. Это городище первоначально возникло как племенной центр финно-угорского племени меря, затем в период активного славянского освоения края стало протогородом и в итоге превратилось в феодальный замок, уступив ведущую роль в регионе Ростову. В ходе раскопок на Сарском городище была обнаружена богатейшая коллекция вещей. Многие из этих вещей (датируемые VII–IX вв.) прикамского происхождения, но в большинстве все же являются продукцией сарских ремесленников литейщиков-ювелиров. С IX в. прослеживаются связи этого региона со Скандинавией, в X в. они достигают своего пика. Находки на Сарском городище предметов северноевропейского и восточного происхождения позволили исследователям сделать вывод, что «торговая роль пункта перерастала узкоместное значение: купцы северогерманского Запада везли сюда оружие, украшения и разного рода мелочь… Вряд ли меньшее значение имела торговля с Востоком…»[337]. На Сарском городище обнаружен уникальный франкский меч, на котором обнаружено клеймо и надпись «LUN FECIT», т. е. «Лун сделал». Эта и другие находки подтверждают роль Сарского городища как опорного пункта в системе Великого Волжского пути[338]. Даже западные исследователи признают, что в Сарском городище норманны (русы), в отличие от Тимерева, составляли только очень небольшую часть населения[339]. Лишь две находки, датируемые VIII — первой половиной IX в., имеют скандинавское происхождение. Но они не дают возможности сделать вывод, связаны ли они с первым проникновением скандинавов в земли Волго-Окского междуречья или же являются результатом торговых контактов[340].

По вопросу возникновения восточнославянских городов в исторической науке давно существует теория «парных» центров. К числу «парных» центров относят Рюриково городище и Новгород, Гнездово и Смоленск, Тимерево и Ярославль, Шестовицы и Чернигов, Сарское городище и Ростов. Второй город в таких «парах» находится недалеко от первого и, в отличие от него, хорошо известен по летописным источникам. Первоначально историками «парность» понималась как прямая преемственность, как «перенос» города. Позднее крупные поселения возле древнерусских городов стали восприниматься как особые лагеря варяжских отрядов, вмещавшие и купцов, и нанятых варяжских воинов. В последние десятилетия распространено мнение, что «пары» состоят из торгово-ремесленных поселений (трактуемых как протогорода), ориентированных на внешние связи, и «новых» городов (упоминаемых в летописи), опирающихся на местную экономическую основу и являющихся центрами тянущихся к ним сельских территорий. При этом характерно параллельное существование на определенном отрезке времени двух составляющих «пары». Этому явлению находят и североевропейские параллели. Согласно другой точке зрения «пары» состояли из «погостов» («станов для князя и княжеской дружины, наезжавшей для собирания дани») и «племенных центров». «Рядом с племенными центрами, где сильна была местная знать, на жизненно важных для Древнерусского государства путях, привлекавших разноплеменных воинов, торговцев и ремесленников, появляются новые центры, ориентированные на обслуживание внешних связей Руси, феодализирующейся дружины, на сбор дани и т. д.»[341]. Но археологические материалы не позволяют считать «племенные центры» древнее «княжеских погостов»[342].

1.5.4. Археологические данные о внутриполитической ситуации в Восточнославянском регионе

Археологические материалы дают возможность дополнить и соотнести с ними данные письменных источников по внутренней истории восточнославянских предгосударственных образований. Так, раскопки в Старой Ладоге показали, что сильный пожар разрушил этот город приблизительно в 860 г. Этот пожар российские историки стали рассматривать в связи с междоусобными войнами, последовавшими согласно ПВЛ после изгнания варягов[343]. Новейшие археологические исследования позволили уточнить дату пожара: оказалось, что это бедствие в Ладоге произошло между 863 и 870 гг. Соответственно, дата призвания Рюрика была историками отодвинута на несколько лет. Примерно в то же время пожар уничтожил и Рюриково городище, причем в истории Городища это был поворотный пункт. Первоначально (с середины IX в.) Городище представляло собой укрепленное поселение, расположенное на вершине холма, становящегося островом в разлив Волхова. Позднее расширяется площадь поселения, изменяется планировка. Обнаруженный археологами маленький клад из семи аббасидских монет, тронутых огнем, и другие данные позволили датировать пожар временем немного позднее 867 г. (с помощью углерода-14 — ок. 880 г., плюс-минус 20 лет). Следы разрушений обнаружены и на других поселениях в бассейне Волхова и Ладоги: в Городище на Сясе, Холопьем Городке, Новых Дубовиках, Любшанском городище, некоторые из которых не были восстановлены, а другие значительно сократили площадь. Таким образом, разрушения коснулись всех поселений региона Ладоги-Рюрикова городища[344].

Археология дает ценную информацию об обстоятельствах развития юга будущей Руси. Кроме уже рассмотренных данных, важной представляется информация о построенных на границе с ареалом славянской волынцевской культуры хазарских крепостей. О строительстве византийскими инженерами Саркела известно и из письменных источников. Археологическими исследованиями выяснено, что в 30–40-х гг. IX в. по берегам реки Тихая Сосна (правый приток Дона) и в верховьях Северного Донца было построено еще семь крепостей (это городища Алексеевское, Верхнеолыпанское, Верхнесалтовское, Колтуновское, Красное, Маяцкое и Мухоудеровское). Эти крепости имели отчетливую геометрическую планировку, а по периметру — стены, сложенные из обработанного камня или кирпича. К этому же типу принадлежал и Саркел. Как выяснено исследователями, эти крепости не имеют генетической связи с местным фортификационным строительством. В то же время на северо-западных рубежах Хазарского каганата были существенно реконструированы и некоторые старые укрепленные пункты (например, Дмитриевское городище). Некоторые обстоятельства (в руинах каменной стены обнаружен глиняный сосуд, не свойственный местной культуре) позволяют утверждать, что в строительстве и реконструкции крепостей участвовали пришлые мастера[345]. Таким образом, все отмеченные факты укрепления границы Хазарией свидетельствуют о серьезной опасности, которую каганат видел со стороны северо-запада, а именно со стороны волынцевской культуры. Именно ареал волынцевской культуры рассматривается некоторыми исследователями в качестве гипотетического «Русского каганат». В то же время ареал волынцевской культуры VIII–IX вв., синтезировавшей славянские и степные традиции, совпадал с территорией племен, которые, согласно летописи, платили дань хазарам и были освобождены обосновавшимся в Киеве Олегом[346].

Итак, археологические материалы существенно дополняют данные письменных источников. Тем не менее они не застрахованы от произвольной интерпретации в угоду той или иной концепции. Только комплексное использование равзновидовых источников, при учете всех имеющихся фактов (а не игнорировании неугодных, не вписывающихся в схему данных) возможно наиболее объективное освещение происходивших в восточнославянском обществе процессов государственного строительства. При этом наиболее сложной проблемой, на которую продолжают оказывать влияние вненаучные факторы, остается роль скандинавов в политическом развитии Древней Руси. В последнее время вслед за западными исследователями несколько пересматривается роль скандинавов. Шведский историк Ингмар Янсон следующим образом выразил свою мысль на этот счет: «Скандинавам часто приписывалась ограниченная роль либо торговцев, либо воинов, княжеских дружинников, или же тех и других. Когда где-либо среди археологических находок обнаруживались изделия скандинавского образца, они рассматривались как свидетельство полиэтничности данного места, связанной с полиэтничностью государства. По-моему, археологические данные говорят о более многочисленной группе скандинавов и об их вовлеченности в значительно более широкую сферу деятельности, чем указывалось выше. Таким образом, есть все основания называть движение скандинавов не только на запад, но и на восток переселением»[347]. Но даже если и признать значительную роль скандинавского переселения (в какой-то мере оно, несомненно, присутствовало), нет оснований видеть в норманнском элементе решающую роль в складывании государственных институтов на славянской территории Восточной Европы.

Раздел 2.

Генезис государственности в восточнославянском регионе

2.1. Историография проблемы 

2.1.1. Проблема образования Древнерусского государства в трудах дореволюционных историков

Осмысление проблемы образования Древнерусского государства и тесно с ней связанных вопросов о характере и эволюции института верховной (княжеской) власти обнаруживаем уже в первых восточнославянских исторических сочинениях. Так, древнерусский летописец делит князей на праведных и неправедных. Князь, принадлежащий к первому типу, любит суд и правду, заботится о надлежащем устройстве административных и судебных учреждений, назначает справедливых наместников и судей. Князь же второго типа не заботится о правде, проводит время в веселии и предоставляет действовать вместо себя своим корыстным советникам, как правило, молодым и неразумным. Вопрос о том, как бог может допустить к власти неправедных князей, решается летописцем всецело в рамках религиозно-нравственного мировоззрения эпохи. Злых и лукавых князей бог дает за грехи народа[348]. Подобные идеи характерны и для других древнерусских памятников. Так, в «Слове о судиях и властелех», приписываемом митрополиту Кириллу (ум. 1281 г.), утверждается, что бог поставил князей вместо себя быть пастухами и стражами людей и оберегать стадо людское от волков[349]. Одним из ключевых моментов в Начальной русской летописи (и ее поздней переработке — Повести временных лет), а также в первых чешской (Козьмы Пражского) и польской (Галла Анонима) хрониках является идеологическое обоснование княжеской власти[350]. Важно, что и в западно- и в восточнославянской версии происхождения княжеской власти делается акцент на ее роли, как силы, гарантирующей установление и соблюдение общественного порядка[351]. Подобно русскому летописцу западнославянские хронисты настаивают на богоизбранности верховных правителей. Козьма Пражский доказывает, что избрание Пржемысла чехами — акт необратимый и власть его потомков над чехами никем не может быть оспорена. Для Галла же Пясты — «естественные господа» поляков, и за то, что поляки «не сохранили верности» тем, они были наказаны нашествием чехов и крестьянским восстанием[352]. Настойчивость, с которой хронисты отстаивают эту мысль, свидетельствует о сложности отношений правителей и крепнущей знати. Основная идея Галла и Козьмы сводится к следующему: знать должна верно служить верховному правителю, но и последний должен решать все вопросы, советуясь со знатью, и щедро награждать вельмож[353].

В российской историографии XVII — начала XIX в. господствовала мысль, что в Древней Руси было «правление монархическое, самодержавное», правда, относительно Новгорода часто делалось исключение[354]. Начало монархии большинство русских историков обозначенного периода видело в призвании Рюрика, хотя некоторые относили его к более раннему времени (Кий, Аскольд). Относительно реального характера княжеской власти, однако, единодушия не было. Так, если для В. Н. Татищева (и ряда других историков XVIII века — Μ. М. Щербатова, А. Л. Шлецера, Г. 3. Байера, И. Васильева, Е. Филиповского, Г. П. Успенского) власть древнерусских князей была однозначно неограниченной[355], то по мнению И. Н. Болтина, И. П. Елагина, А. Н. Радищева власть эта была умеренной, «срастворенной» с властью вельмож и народа[356]. Подобную позицию занимал и Η. М. Карамзин, считавший, что князь делился властью с дружиной, а также с «гражданами» (вече), что не могло быть «в державах строгого, неограниченного единодержавия»[357]. Но тем не менее, «Вся земля русская была, так сказать, законною собственностью великих князей…»[358]. В соответствии с уровнем развития исторической науки своего времени Η. М. Карамзин рассматривал функции княжеской власти неизменными, только как административно-судебные и военные[359].

Для российской историографии XVIII — начала XIX в. было свойственно тесно связывать появление элементов монархической власти с образованием государства[360].

На дальнейшее развитие историографии проблем политической истории восточных славян огромное влияние оказала философия Г. В. Ф. Гегеля. По схеме ученого развитие человеческого общества шло в направлении от семьи, через «гражданское общество» к государству. При этом государственность развивалась независимо от внутренних процессов, происходящих в самом «гражданском обществе». В политическом отношении период «гражданского общества» соответствовал периоду «патриархальных отношений», который уже вышел «за пределы связи, существующей благодаря кровному родству»[361]. Современник Гегеля профессор Дерптского университета И. Ф. Г. Эверс первым применил его схему к истории Древней Руси[362]. По Эверсу отдельные большие семейства, или роды поселялись «на одном известном пространстве земли» и объединялись между собой «потомком одного общего начальника племени для взаимной защиты против иноплеменников»[363]. Такие объединения могли, по мнению ученого, расходящегося в этом с Гегелем, стать со временем основой для примитивных государств, которые «суть не что иное, как соединения отдельных, бывших дотоле совершенно свободными, родов или больших семейств, под владычеством одного общественного главы»[364]. В то же время первые примитивные государства не являлись результатом внутреннего развития общества, а были только «делом необходимости», чтобы защитить себя от внешней опасности[365]. Во главе такого государства становился князь, чья власть «утверждалась на том же основании, на каком и власть главы семейства»[366]. Но часть своих прежних прав удерживают главы племен, а семейства и роды «все еще продолжали представлять в себе одно независимое целое»[367]. Эти старые порядки устраняются постепенно законодательной властью, когда начинает «образовываться тесно соединенное во всех частях своих целое государство в собственном смысле этого слова»[368].

В России второй половины XIX в. относительно происхождения и характера верховной власти господствовала теория «родовых отношений», блестяще сформулированная С. М. Соловьевым (1820–1879). Древней формой общественных отношений славян, как, впрочем, и других европейских народов, согласно Соловьеву, был родовой строй, к моменту призвания варяжских князей уже разлагавшийся. Именно приверженность восточных славян родовым связям препятствовала выделению из их среды собственных князей, почему они и были призваны извне. Но после утверждения княжеской власти родовые отношения не исчезли. Объединившая Русь норманская династия сама усвоила основы родовых связей, которые легли в основу междукняжеских отношений и порядка наследования княжеских столов[369]. Княжеский род, по Соловьеву, совместно владел русской землей. Старший генеалогически князь выступал по отношению к другим князьям «в отца место», при этом он не мог «считать себя полновластным владельцем родовой собственности, располагать ею по произволу, он был только совладельцем с младшими родичами и распоряжал волостями сообща с ними»[370]. Что касается наследования верховной власти (великокняжеского престола в Киеве), согласно ученому действовал так называемый лествичный принцип наследования, при котором каждый член княжеского рода «при известных условиях мог достигать старшинства, получать стол киевский, который, таким образом, находился в общем родовом владении»[371]. Важно, что С. М. Соловьев обнаруживал родовые отношения во всем славянском регионе: «В Западной, латино-германской Европе господствовали в это время феодальные отношения…, в других славянских странах между старшим князем и меньшими господствуют те же самые отношения, какие и у нас на Руси…»[372]. Описывая конкретные примеры междукняжеских взаимоотношений на Руси, исследователь широко сопоставляет их с историей Польши и Чехии[373].

Выдающийся историк В. О. Ключевский (1841–1911) развил тезис С. М. Соловьева о совместном владении Древней Русью всем родом князей Рюриковичей, при этом он построил стройную (но в целом искусственную) схему «лествичного восхождения» князей на престолах восточнославянских земель[374]. В лекциях Ключевского была изложена оригинальная концепция русской истории, в которой во главу угла были поставлены колонизационные процессы, весьма подробную характеристику получил характер власти первых древнерусских князей, их функции[375]. С критикой идеи родового владения князей Русью в Х–ХII вв. выступил А. Е. Пресняков. По мнению исследователя, в основе владения волостями «лежало отношение семейного владения», при этом право на княжение приобреталось наследованием по отцу. Это было отчинное право[376]. Исследователь указывал также на несостоятельность применения к наследованию верховной власти в Киевской Руси какой-то однозначной схемы[377].

Таким образом, дореволюционными историками были предложены интересные подходы к объяснению сущности верховной власти Древней Руси, являвшейся персонификацией института государства. Наработки историков «старой школы» не утратили своего значения и в наши дни.

2.1.2. Советская историография проблемы генезиса Древ· нерусского государства

С 1917 г. на территории бывшей Российской империи развитие исторической науки пошло по одному унифицированному пути. Безусловное господство получила марксистская концепция общественного развития, отдававшая приоритет рассмотрению социально-экономической истории. В рамках марксистской концепции одним из основных компонентов является идея о смене общественно-экономических формаций, основанных на определенном способе производства. Экономические отношения принадлежат базису, тогда как государство и право — к надстройке, а следовательно последние всецело зависят от экономической структуры общества, полностью ею определяются, хотя и обладают определенной самостоятельностью. Государство же возникает в силу ряда социально-экономических причин: общественного разделения труда, появления прибавочного продукта и частной собственности, а затем классовой дифференциации общества. Именно эти изменения взрывают родовой строй[378]. Двумя основными отличительными чертами государства — «продукта общества на известной ступени развития» — по Энгельсу являются «разделение подданных государства по территориальным делениям» и «учреждение публичной власти»[379]. «Эта особая публичная власть, — писал Ф. Энгельс, — необходима потому, что самодействующая вооруженная организация населения сделалась невозможной со времени раскола общества на классы»[380]. Подавлять недовольство угнетенного, эксплуатируемого класса государство (а, следовательно, и верховная, публичная власть) и призвано: «Так как государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов; так как оно в то же время возникло в самих столкновениях этих классов, то оно по общему правилу является государством самого могущественного, экономически господствующего класса, который при помощи государства становится также политически господствующим классом и приобретает таким образом новые средства для подавления и эксплуатации угнетенного класса»[381].

Изложенные тезисы были положены в основу понимания советскими историками процессов политического развития славянских государств. В первые годы становления советской исторической школы в России продолжали работать историки предшествующего периода (А. Е. Пресняков (1870–1929), С. Ф. Платонов (1860–1933), М. А. Дьяконов (1855–1919)), но безусловную поддержку властей получили историки-марксисты. Доминирование марксистской историографии сделало невозможным проявление инакомыслия, многие годы советская историческая наука развивалась в направлении приложения жесткой догматической схемы на исторический материал, речь могла идти лишь о некотором уточнении этой схемы, но никак не выход за ее рамки. Среди негативных последствий глобальных изменений в общественном строе восточнославянского региона для развития исторической науки можно также назвать разрыв преемственности с прежними наработками буржуазных историков, а также изоляцию советской науки от достижений западного мира.

Крупнейшей фигурой в советской исторической науке был и остается Б. Д. Греков (1882–1953), начавший разрабатывать проблемы древнерусской истории еще в дореволюционный период[382]. Концепция социально-экономического и политического развития Древней Руси, сформулированная ученым, стала официальной версией древней истории. Исходя из марксистского тезиса об обеспечении государством интересов господствующего класса, греков полагал, что древнерусский князь в своей деятельности «осуществлял прежде всего интересы растущего класса бояр»[383]. Киевский князь в работах и Грекова, и других советских историков представляется послушным орудием в руках бояр. «Они [бояре. — ТСН] шли вместе со своим вождем, великим князем, потому что иначе в данный период их существования они не могли достигнуть своих целей, т. е. укрепиться в своих позициях. Это для данного момента единственно возможная форма политического господства знати, но в то же время эта могущественная знать являлась и залогом силы князя киевского»[384]. Пока не наступил период феодальной раздробленности, «период усиления независимости магнатов, роста политического значения горожан и ослабления княжеской власти», киевский князь являлся «признанным главой государства». «Но это не самодержец. Он представитель правящей знати, признающей над собой власть великого князя в своих собственных интересах, разделяющей с ним власть»[385]. В целом Греков указывал на невозможность оценить власть князя как однозначно неизменную на протяжении существования Древнерусского государства («она изменялась в связи с изменениями в базисе, ее породившем») и власть эта росла, «пока ее рост был в интересах господствующих классов»[386]. Важно, что Греков не ограничивался древнерусской проблематикой и доказательство своих тезисов обращался к юго- и западнославянским правовым отношениям. Анализ феодальной польской «Книги правды» (Польская правда) Винодольского и Полицкого статутов дает ученому доказательства общей сущности и функций княжеской власти во всем славянском регионе: «… она [княжеская власть. — ТСН] помогла окрепнуть землевладельческому феодальному классу, укрепила за ним право на землю, узаконила его привилегии, т. е. помогла созданию на местах богатой и властной феодальной аристократии, которая стала уже тяготиться своим подчиненным положением по отношению к князю»[387]. Весьма показателен набор функций славянского князя, по представлению ученого: «Оберегать интересы феодалов, прежде всего укреплять их власть над землей и людьми, на ней сидящими, поддерживать выгодный феодалам порядок — это значило оберегать внутренний мир, предохранять от всяческих нарушений установленный порядок, которому всегда могли угрожать попавшие в зависимость от феодалов крестьяне и другие категории населения, так или иначе попадавшие в ту же зависимость»[388].

Б. Д. Греков не сомневался в том, что Древняя Русь ІХ–ХІ вв. была раннефеодальным государством. В то же время в советской исторической науке, начиная с 30-х гг. все сильнее раздавался голос тех ученых, которые ранний период в истории Древней Руси (ІХ–Х вв.) относили к так называемому дофеодальному периоду[389].

Наибольшее развитие эта идея получила в трудах С. В. Юшкова. В период ІХ–ХІІІ вв. ученый выделял две формы государства: варварское (ІХ–Х вв.) и раннефеодальную монархию. Варварскому государству соответствовал дофеодальный период, в котором «имела место борьба трех укладов: первобытнообщинного (патриархального), рабовладельческого и феодального, причем, чем дальше, тем больше, получил значение феодальный уклад»[390]. Что касается верховной власти в «варварском» Древнерусском государстве, то в это время «еще не образовалось феодальной монархии, в которой отношения между великими и местными князьями определялись бы отношениями развитого вассалитета-сюзеренитета»[391]. Юшков, при этом, не сводит функции великого киевского князя к защите интересов феодализирующейся знати: «В основном он был военным вождем, организатором военных сил. Для того, чтобы организовать военные силы и собрать необходимые средства, он принимал деятельное участие в сборе полюдья. Поскольку полюдье собиралось товарами… князья должны были принимать меры к охране караванов, везущих эти товары в Византию». Непосредственно, по мнению ученого, великий князь управлял только Киевской землей и его юрисдикция распространялась только на «княжих людей»[392]. В раннефеодальной монархии ее глава — «первый среди равных» крупных феодалов. «Он только верховный сюзерен», «его функции ограничены иммунитетными дипломами и феодальными договорами. Его деятельность направляется так называемой феодальной курией… Для решения наиболее важных вопросов созываются съезды феодалов». Наряду с термином «раннефеодальная монархия» у Юшкова по отношению к Киевской Руси времен Владимира и Ярослава Мудрого используется термин «феодальная империя» в связи с полиэтничностью государства[393].

С новых позиций тему отношений вече и князя, обстоятельно рассмотренную в дореволюционной историографии В. И. Сергеевичем[394], изложил Μ. Н. Тихомиров. Ученый трактует эти взаимоотношения в связи с борьбой горожан за свои «вольности». Горожане «стремились сажать на стол только угодных им князей», заключая с последними «ряд» на вечевых собраниях. «Соглашение с киевлянами, — по мнению Тихомирова, — начинает являться одним из необходимых условий для утверждения князя в Киеве»[395].

Всю свою жизнь изучению древнерусской истории посвятил Б. А. Рыбаков. Политическое развитие Древней Руси ученый рассматривал в динамике. Рассуждая о времени Владимира и Ярослава, он пишет о «единой Киевской Руси как первичной политической форме», о «единой державе Руси», о «раннефеодальной монархии», «раннефеодальной империи», «единой автократической империи». Эта «возрастная, временная политическая форма, особенно необходимая в условиях постоянной внешней опасности для содействия первичным процессам феодализации». После смерти Ярослава Мудрого, по мысли Рыбакова, «произошел разрыв между продолжавшими развиваться производительными силами и политической формой, временно затормозившей нормальное развитие класса феодалов». Возрождение феодальной монархии при Святополке, Мономахе и Мстиславе лишь «несколько поправило дело». «Нужны были иные масштабы государства, иная структура феодального организма», поэтому на смену автократической империи в XII в. пришли феодальные «княжества-королевства, которые были «вполне сложившимися государствами» с «суверенными государями» во главе[396]. Рыбаков значительно углублял, модернизировал феодальные отношения и феодальный характер княжеской власти находил едва ли не с самого момента возникновения этого института. При этом он считал, что «система вассалитета естественно вырастала из племенного строя и начала оформляться еще в пору интеграции племен»[397]. Еще более модернизировал древнерусскую действительность В. Т. Пашуто, детально рассмотревший характер таких политических институтов, как собор, совет при князе, снем, вече, ряд, подручничество, кормление, местничество, вассалитет, княжеский суд. Так, ученый считал, что местничество «существовало и пронизывало княжеско-боярскую жизнь в Древней Руси, чрезвычайно развиты были и другие элементы феодальных отношений[398]. Относительно периода так называемой феодальной раздробленности ученый выдвигает интересную мысль о том, что «и после Мономаха на Руси сохранялась общерусская форма правления, при которой киевский стол стал объектом коллективного сюзеренитета наиболее сильных князей»[399]. Другой ведущий специалист по древнерусской истории Л. В. Черепнин считал, что лишь со времени Владимира есть основания говорить о раннефеодальной монархии («единовластии») на Руси, до этого власть киевского князя конкурировала с властью других княжеских «родов»[400]. О складывании сюзеренитетно-вассалитетных связей исследователь пишет только применительно к XII в.[401].

Таким образом, в рамках советской исторической школы был сформулирован особый взгляд на природу княжеской власти в Древней Руси, тесно увязанный с теорией классовой борьбы и развитием феодальных отношений. В то же время, в советских исследованиях практически не уделялось внимания элементам пережиточности, патриархальности в междукняжеских отношениях, не учитывалась специфика восточнославянского региона, однозначно толковались функции верховной власти. Крайне негативной также представляется тенденция советских историков искусственно удревнять период становления Древнерусского государства и развитие в нем феодальных отношений[402].

Подводя итог развитию историографии советского периода в направлении исследования проблемы формирования государственности и связанной с этим процессом складывания верховной власти, нельзя не отметить негативные стороны марксистской теории, долгое время определявшей характер исследований различных областей жизни человеческих обществ. Отрицательной стороной можно признать уже само доминирование только одной концепции, с которой исследователи подходили к изучению славянских или любых других обществ. Работа историка по сути сводилась к поиску доказательств уже сформулированных теоретических обобщений. Кроме того, марксистское понимание образования государства, выделения публичной власти не учитывало многих важных факторов — политических, идеологических (религиозных), психологических. Нельзя также игнорировать военные факторы. «Надо помнить и то, — отмечает Т. В. Кашанина, — что человек — биологическое существо и ему так же, как и всем живым свойственно чувство самосохранения: объединение с себе подобными под началом единого координирующего центра многократно повышает способность противостоять как силам природы, так и другим, конкурирующим человеческим общностям»[403]. Некоторые отмеченные факторы нашли отражение в буржуазной исторической науке дореволюционной России и в довоенных славянских государствах, но наиболее пристальное внимание к ним приковано в современной историографии.

2.1.3. Современная историческая наука о проблеме образования Древнерусского государства

[332] Комар А. К дискуссии о происхождении и ранних фазах истории Киева//Ruihenica. Т. IV. Київ, 2005. С. 119–124.

[333] Там же. С. 135.

[334] Там же. С. 133–134.

[335] Там же. С. 136.

[336] Цукерман К. Два этапа формирования Древнерусского государства. С. 66.

[337] Мнение Д. Н. Эдинга. Цит. по Дубов И. В. Новые источники по истории Древней Руси. С. 89.

[338] Дубов И. В. Новые источники по истории Древней Руси. С. 89.

[339] Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. С. 75.

[340] Седов В. В. Русский каганат IX в. С. 6.

[341] Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Начальные этапы урбанизации и становление государства (на материале Древней Руси и Скандинавии)//ДГ 1985 г. М., 1986. С. 99–108.

[342] Джаксон Т. Н. Рецензия. С. 387–388.

[343] Кирпичников А. Н., Лебедев Г. С., Булкин В. А., Дубов И. В., Назаренко В. А. Русско-скандинавские связи эпохи образования Киевского государства на современном этапе археологического изучения//КС ИЛ. М., 1980. Вып. 160. С. 27.

[344] Цукерман К. Два этапа Формирования Древнерусского государства. С. 69.

[345] Седов В. В. Русский каганат IX в. С. 5–6.

[346] Петрухин В. Я. История славян и руси в контексте библейской традиции. С. 101.

[347] Янсон И. К вопросу о полиэтничных общностях эпохи викингов//ДГ 1999 г. М., 2001. С. 122.

[348] Вальденберг В. Понятие о тиране в древнерусской литературе в сравнении с западной//Известия по русскому языку и словесности. 1929. Т. II. Кн. 1. С. 214–215.

[349] Православный собеседник. 1864. Ч. 1. С. 368–374.

[350] Рогов А. И., Флоря Б. Н. Образование государства и формирование общественно-политической идеологии в славянских странах//Раннефеодальные государства и народности. М., 1991. С. 208.

[351] Флоря Б. Н. Представления об образовании государства и его основных функциях в русском и западнославянском летописании//Раннефеодальные славянские государства и народности. София, 1991. С. 45.

[352] Флоря Б. Н. Формирование государственности и зарождение политической мысли у славянских народов//Очерки истории культуры славян. М., 1995. С. 269.

[353] Рогов А. И., Флоря Б. Н. Образование государства… С. 213.

[354] Пузанов В. В. К вопросу о княжеской власти и государственном устройстве в Древней Руси в отечественной историографии//Славяно-русские древности. Вып. 2. Древняя Русь: новые исследования. СПб., 1995. С. 204.

[355] Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.; Л., 1963. С. 363, 366. Т. 2. М.; Л., 1964. С. 260. Прим. 359. Т. 4. С. 427. Прим. 226.

[356] Пузанов В. В. К вопросу о княжеской власти. С. 206.

[357] Карамзин Η. М. История государства Российского в 12-ти томах. Т. I. / Под ред. А. Н. Сахарова. М.; Наука, 1989. С. 163.

[358] Там же. С. 164.

[359] Свердлов М. Б. Послесловие//Карамзин Η. М. История государства Российского в 12-ти томах. Т. II–III. М., 1991. С. 712.

[360] Свердлов М. Б. Образование Древнерусского государства (историографические наблюдения)//Образование Древнерусской) государства. Спорные проблемы. М., 1992. С. 62–63.

[361] Гегель Г. В. Ф. Философия истории//Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VIII. М.; Л., 1935. С. 40–41.

[362] Ewers I. Р. G. Das Alteste Recht der Russen in seiner geschichtlichen lint Wickelung. Dorpat und I lamhurg, 1826 — Эверс И. Ф. Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. / Пер. с нем. И. Платонова. СПб., 1835.

[363] Эверс И. Ф. Г. Древнейшее русское право. С. 351, 352.

[364] Там же. С. 8.

[365] Там же.

[366] Там же. С. 355.

[367] Там же. С. 2.

[368] Там же. С. 229.

[369] Шапиро Л. Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 г. М., 1993. С. 403–404.

[370] Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 1847. С. 13, 19–20.

[371] Он же. Сочинения: В 18 кн. Кн. I. Т. 1–2. 1993. С. 319.

[372] Там же. С. 314.

[373] Там же. С. 329–331.

[374] Шапиро Л. Л. Историография. С. 540.

[375] Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций в грех книгах. Кн. 1. М., 1993. С. 130–140 (Лекция Х).

[376] Шапиро А. Л. Историография. С. 643.

[377] Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 22, 33, 34, 36.

[378] Кашанина Т. В. Происхождение государства и права. Современные трактовки и новые подходы: Учебное пособие. М., 1999. С. 77.

[379] Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства//Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения: В 3-х т. Т. 3. М., 1985. С. 362.

[380] Там же. С. 362–363.

[381] Там же. С. 364.

[382] Шапиро Л. Л. Историография. С. С. 600–602.

[383] Греков Б. Д. Киевская Русь· М., 1953. С. 306. См. также: Греков Б. Д. Князь и правящая знать в Киевской Руси//Ученые записки Ленинградского государственного университета. Серия исторических наук. 1939. № 32. С. 5–38.

[384] Гисков Б. Д. Киевская Русь. С. 306–307.

[385] Там же. С. 307.

[386] Там же. С. 309.

[387] Греков Б. Д. Избр. труды. Т. I. М., 1957. С. 352.

[388] Там же. С. 357.

[389] Темушев С. Н. Переход от первобытности к феодализму в славянском регионе//Теоретико-методологические проблемы исторического познания. Материалы к международной научной конференции. В 2-х т. Т. 1. Мн., 2000. С. 124–128.

[390] Юшков С. В. К вопросу о дофеодальном «варварском» государстве//Ученые труды Всесоюзного института юридических наук. 1947. Вып. X. С. 54: Журнальный вариант: ВИ. 1946. № 7. С. 45–65.

[391] Он же. К вопросу о дофеодальном «варварском» государстве. С. 59.

[392] Там же. С. 51.

[393] Юшков С. В. К вопросу политических формах русского феодального государства до XIX века//ВИ. 1950. № 1. С. 72–74, 79–80. Он же. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 166–167, 176.

[394] Сергеевич В. И. Вече и князь. Русское государственное устройство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867; Он же. Русские юридические древности. 2-е изд. СПб., 1900. Т. 2.

[395] Тихомиров Μ. Н. Древнерусские города. Изд. 2-е, доп. и пер. М., 1956. С. 197–200, 219.

[396] Рыбаков Б. Л. Первые века русской истории. М., 1964. С. 83, 147–150: Он же. Киевская Русь//История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. I. М., 1966. С. 574–577.

[397] Рыбаков Б. Л. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С. 276.

[398] Пашуто В. Т. Черты политического строя древней Гуси//Новосельцев Л. П., Пашутпо В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. Я, Щапов Я. Я. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1955. С. 53.

[399] Там же. С. 76.

[400] Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в.//ИЗ. 1972. 89. С. 359.

[401] Там же. С. 364 365.

[402] Свердлов М. Б. Образование Древнерусского государства//Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. М., 1992. С. 64.

[403] Кашанина Т. В. Происхождение государства и нрава. С. 79.