— Ну, хорошо. А Битлы? Как бы приняла их советская аудитория? — рискнул я прощупать почву.
— Битлы уже вышли из моды, — отпарировал он.
— Вы имеете в виду, что они уже стали классикой?
— Нет, это не классика. Я этого не говорил. Просто вышли из моды, — он твердо стоял на своем. Разговор о Битлах тоже кончился ничем. Случилось так, что на следующий день мне совершенно неожиданно удалось побеседовать с дамой-композитором, автором популярной и одобренной официально «поп»-музыки. Она рассказала мне, что выколачивает по 25 тыс. рублей (33333 доллара) в год за патриотические песни для советской молодежи, написанные в стиле «поп». Когда я сказал ей, что американцы предложили прислать в Советский Союз на гастроли ансамбль «Пятое измерение», она и ее коллеги были крайне удивлены. «Неужели им не удалось бы обеспечить полные сборы на свои концерты?» — спросил я. Они сочли вопрос попросту нелепым. «Почему же их не пригласить», — продолжал я спрашивать. «Спросите Госконцерт», — ответила «поп» — композитор. Когда я сказал, что беседовал с Головиным, мои собеседники заинтересовались его ответом, и он покоробил их своей явной лживостью.
Советские официальные организации отваживались приглашать польские, болгарские и венгерские эстрадные ансамбли, и на их концертах бывало настоящее столпотворение. По признанию одного польского исполнителя, музыканты из восточноевропейских стран рассматривают свои гастроли в России как «обязательную повинность», как бы уравновешивающую более приятные для них поездки на Запад, ибо в противном случае Москва обвинит страны Восточной Европы в нелояльности. Но то, что для них — неприятная необходимость, для русской молодежи — настоящее откровение, единственная возможность увидеть хоть отблеск западного стиля, его косвенное отражение в восточноевропейских манерах и костюмах, более смелых и праздничных, чем советские. Однако власти по-прежнему опасаются приглашать «первоисточник» — знаменитые западные ансамбли «рок»-музыки — из страха перед неконтролируемой реакцией публики.
Жажда западной музыки и прочих атрибутов «поп»-культуры наглядно свидетельствует о конфликте между поколениями в России, конфликте, обратном тому, что наблюдается на Западе, во всяком случае, если речь идет о детях представителей среднего класса или хорошо обеспеченных кругов. Если американская молодежь надевает джинсы, отходит от своей касты, примыкает к любителям дикого «рока» из чувства протеста, из презрения к богатой и сытой жизни старших, то советская молодежь мечтает как раз о такой богатой и сытой жизни. Она, эта молодежь, — авангард нового материализма. Молодые люди готовы уехать летом на сибирские стройки, если это позволит заработать тысячу рублей чистоганом; секретарши экономят на еде, чтобы потом чуть ли не всю месячную зарплату угрохать на такие символы шикарной «западной» жизни, как широкие пижонские брюки, парик, сапожки до колен или туфли «на платформе».
Эта тенденция наблюдается и у молодежи, и у подростков. Мне хочется рассказать о Вадиме и Светлане — паре, с этой точки зрения весьма типичной, хотя материально они обеспечены лучше многих. Вадим — инженер, Светлана — учительница. Гостиная их квартиры украшена яркими вырезками из западных журналов мод, напечатанных на глянцевой бумаге. Там и девицы в бикини «под леопарда» и гигантских лунообразных темных очках, и эдакие богатые космополиты в ультрамодных спортивных костюмах, либо шикарные современные интерьеры. Их собственная трехкомнатная квартира обставлена довольно хорошо по советским стандартам, уютно, но конечно гораздо более скромно, чем на этих картинках. Гордость Вадима — коротковолновый транзисторный радиоприемник фирмы Грюндиг, на пять диапазонов, за который он заплатил 400 рублей (двухмесячный оклад), и широкие галстуки, сшитые ему Светланой из импортного материала. Он счастлив, если ему удается достать хорошую польскую пластинку джазовой музыки, и готов простоять за ней в очереди добрых два часа. Оригинальная подлинная долгоиграющая пластинка Поля Десмонда приводит его в восторг. Светлана носит яркие японские косынки и облегающие бедра брюки, которые сама шьет. Все, что угодно, лишь бы уйти от спартанского стиля предвоенных и военных лет и нудного однообразия жизни их собственных родителей в послевоенные годы.
До сих пор в России стремление одеваться модно лишь отдаленно напоминает «павлинью революцию» на Западе, когда стала модна одежда пестрых кричащих тонов. Отношение к одежде как к выражению индивидуальности не привилось. Русская молодежь не щеголяет в пестрых рубашках, так любимых наркоманами, или в намеренно чудаковатых туалетах. В Москве есть небольшая группа доморощенных хиппи, но большинство молодежи понимает, что небрежная одежда приведет к неприятностям с начальством, и не решается рисковать. Тенденции в советской моде, как правило, не идут дальше наиболее устоявшихся западных фасонов. Однако терпимость к моде за те три года, что мы жили в Москве, явно повысилась. Когда мы приехали, в 1971 г., мы слышали от студентов жалобы на то, что перед получением стипендии им приходится подстригать длинные волосы, иначе тебе покажут «от ворот поворот». Когда мы уезжали, такое противодействие все еще существовало, но уже в меньшей степени, и парня с длинными волосами можно было иногда даже увидеть по телевидению, а ведь это — наиболее консервативный из всех советских органов информации.
Появилась и наркомания. Ей, конечно, далеко до американских масштабов, но все же это явление приняло размеры, заставляющие обеспокоенные власти неоднократно ужесточать законы против торговцев наркотиками и наркоманов-рецидивистов, подвергая их строгим судебным наказаниям. В мае 1974 г. был опубликован ряд указов, из которых явствовало, что наркотики для нелегального распространения добывают в основном путем кражи соответствующих лекарственных препаратов из клиник, а также за счет использования поддельных или просроченных рецептов. Это подтвердил в частной беседе и молодой врач из Одессы. Ему несколько раз предлагали крупную взятку за «оптовую» партию наркотиков. «На эти деньги можно было бы купить новую машину», — сказал он. Врач сказал, что он на это не согласился, хотя такое явление весьма распространено в портовом городе Одессе, о котором еще задолго до революции шла дурная слава. Врач утверждал, что крупными поставщиками наркотиков являются сами изготовляющие их лаборанты различных институтов и служащие, выносящие сильнодействующие наркотики из клиник. Он рассказал о том, что морфий иногда достают у инвалидов Второй мировой войны, которые пристрастились к этому препарату с тех времен, когда стали получать его для успокоения болей от ран. Согласно правилам, установленным в системе советского здравоохранения, этим людям выдают книжечки, удостоверяющие их право регулярно получать определенное количество морфия, и по словам одесского врача, эти книжечки или непосредственно морфий они сбывают подпольным дельцам. В 1972 г. один биолог рассказал мне о скандале, разразившемся в Московском институте природных соединений, когда власти обнаружили там запас ЛСД, изготовленный научными работниками в стенах института. В прессе об этом не появилось ни слова, но во все биологические и химические институты были «спущены» строгие инструкции, обязывающие ввести строгий контроль, чтобы пресечь такого рода деятельность. Но дельцов это не остановило, и год спустя один мой знакомый попал на вечеринку в Московском университете, где присутствующие принимали ЛСД. Однако более употребительным является гашиш, доставляемый из горных районов Средней Азии и Кавказа. В Тбилиси, столице Грузии, некий молодой человек предложил мне как-то немного гашиша, показав свой товар. А маститый советский журналист указал мне на высокое, с колоннами, здание кинотеатра «Родина» недалеко от Измайловского парка в Москве, объяснив, что это — известное место торговли наркотиками. Он сказал, что маленький, с полнаперстка, шарик черного гашиша — доза, достаточная на одну сигарету, — продается там за 5 рублей (6, 67 доллара). И все же, несмотря на эти и другие туманные рассказы о торговле наркотиками, по мнению огромного большинства советских и западных студентов, занимающихся в учебных заведениях СССР, употребление наркотиков в советских студенческих городках не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит на Западе. Гораздо более серьезной проблемой является пьянство. Советские студенты, как и их родители, пьют водку так же самозабвенно, как наркоманы Запада стремятся достичь высшей стадии нирваны.
Если говорить о сексе, то Россию никак не назовешь страной бродячих любовников. В парках и других общественных местах вы редко увидите целующуюся и обнимающуюся пару. Такое проявление чувств на людях не одобряется. Откровенное обсуждение проблем секса в общественном месте или даже в частной беседе — настоящее табу. Западного культа тела попросту не существует. Ни на сцене, ни на экране вы не увидите обнаженного тела. Один наш русский приятель шутливо заметил, что самым «сексуальным» зрелищем в России является па-де-де в балете. Человек лет сорока вспоминал, как сам он был шокирован, впервые увидев на художественной выставке (в 1952 г.) написанную маслом современную «ню». На картине была изображена пухлая, здоровая русская крестьянская девушка, совершенно обнаженная; она выходила из бани, и снежинки кружили вокруг ее розового тела. «Как смело для нашего социалистического реализма!» — усмехнулся он своему воспоминанию.
В одном из последних и довольно откровенных спектаклей о молодых влюбленных (речь идет о спектакле «Валентин и Валентина») Московский художественный театр попытался показать обнаженную парочку после их первой ночи, проведенной в чужой квартире. Говорят, присутствовавший на премьере (в 1971 г.) Председатель Совета Министров Алексей Косыгин почувствовал себя настолько оскорбленным, что дал это понять. После этого парочку прикрыли одеялом. Эта пьеса ставилась и в других театрах, но уже нигде не решались показывать в этой сцене обнаженных героев. В другом спектакле о молодежи («Лошадь Пржевальского», который шел в Ленинграде) двое молодых влюбленных на комсомольской стройке всего-то-навсего загорали вместе в купальниках метрах в двух друг от друга, а когда затем они потянулись один к другому и взялись за руки, сцена быстро погрузилась в темноту. Разительным исключением из этого ханжества в искусстве была сцена обнаженной языческой толпы в талантливом кинофильме А. Тарковского «Андрей Рублев» о русском иконописце. Этот фильм цензоры не выпускали на экраны четыре года и разрешили его показ только после того, как он завоевал широкое международное признание.
Несмотря на все разговоры о свободной любви в период революции, по сей день злободневными и определяющими общественный настрой являются слова Ленина, звучащие как высказывание директора английского пансиона викторианской эпохи. Сожалея о том, что он называл «чрезмерным интересом к вопросам пола», Ленина писал:
«Молодежь особенно нуждается в радости и силе жизни. Здоровый спорт, плавание, гонки (бег), ходьба, всевозможные физические упражнения и многосторонние интеллектуальные интересы… Все это даст молодежи больше, чем вечные теории, касающиеся сексуальных проблем… Революция требует концентрации сил и наращивания усилий… Она не может терпимо относиться ко всяческим оргиям. Распущенность в половой жизни — признак буржуазности… Самоконтроль, самодисциплина — это вовсе не рабство, даже в любви.»[31]
Сталин пошел еще дальше по пути укрепления викторианского пуританства; правда, сдержанность в отношении вопросов пола проявлялась в русском обществе еще до революции. У Толстого проблемы секса затронуты очень осторожно; то же самое даже и у такого несдержанного и эмоционального писателя, как Достоевский. Пушкин, который более других русских классиков любил скабрезности и в жизни был истинным Дон-Жуаном, говорят, составил дошедший до наших дней список о 103 своих любовных похождениях, но сейчас не печатается почти ничего из его эротической поэзии.
По всем признакам, в современном русском обществе можно встретить, по крайней мере, столько же Пушкиных, сколько и Лениных. Тщетно ленинградский профессор-медик предупреждает о том, что «добрачные половые связи могут служить причиной серьезных нарушений психики и приводить к снижению общественной значимости личности»; обследование студентов Ленинградского университета, проведенное социологами в 1969 г., показало, что 85 % мужчин и 70 % женщин имели добрачные половые связи в возрасте моложе 21 года. И хотя Ленинград как город с космополитическими тенденциями, может быть, отличается несколько необычной либеральностью нравов, все же, по словам одного ученого-социолога, «эти цифры весьма показательны». Говорили, что поскольку после Второй мировой войны мужчин не хватало, русские женщины навязывают себя мужчинам. Случаи, когда в деревне девушки охотятся за парнями, заставляя их обслуживать нескольких подружек подряд, иногда описываются на страницах советской художественной литературы и, по-видимому, гораздо чаще встречаются в реальной жизни. Один московский студент-выпускник рассказывал мне, что русские девушки ездят иногда на Кавказ ради любовных шашней с черноволосыми грузинами, подобно тому, как английские девушки, по слухам, ездят в Испанию, хотя впрочем половые связи в студенческих общежитиях — дело несложное. В силу экономических причин смешанные — для юношей и девушек — студенческие общежития были введены в Советском Союзе намного раньше, чем в Америке. В общежитиях Московского университета, как и других учебных заведений, существуют строгие правила, запрещающие юношам находиться в комнате у девушек позже определенного часа, и для устрашения непослушных время от времени организуются «облавы» в коридорах. Однако, по рассказам студентов, университетские ромео прячутся на наружных подоконниках 26-этажного здания. К тому же и русские соседи по комнате, с детства привыкшие к тесноте, более терпимы, чем обычно бывают американцы. Как правило, в большой комнате живут по трое, четверо или пятеро студентов, но одна девушка рассказывала мне, что соседки по комнате просто поворачиваются к стене, если парень собирается провести ночь с одной из их подруг. «Это встречается сплошь и рядом, — сказала она, — до тех пор, пока соседки по комнате не пожалуются, что им мешают». Американский студент, учившийся в СССР, рассказывал мне, что на собраниях студенческих групп начальство пытается иногда публично пристыдить девушек, в комнатах которых застали юношей после 11 вечера; называются фамилии в надежде, что это послужит уроком остальным. «Странно, — добавил он, комментируя рассказ в чисто американском духе, — в Америке это никогда бы не сработало. Парни просто посмеялись бы, да еще записали бы имена девушек». То, что происходит в рабочих общежитиях, «Домах творчества» Союза писателей и гостиницах, позволяет русским острить: «Зачем нам публичные дома? У нас есть общежития».
Такая распущенность распространяется и на подростков. По данным, собранным одним социологом в Одессе в 1973 г., 25 % учащихся средних школ в возрасте от 14 до 17 лет признались, что имели половые сношения. У мальчиков наблюдалась так называемая «утилитарная психология» в отношении секса: они рассматривают любовь как физическую необходимость. Молодой московский врач добавил, что уменьшение вероятности венерических заболеваний, обусловленное особыми мерами со стороны органов здравоохранения, высокие темпы жизни и отсутствие морального влияния религиозных норм, неизбежно приводят к росту числа случайных любовных связей. «Люди ни во что не верят и ничего не боятся», — пожал он плечами. Самая трудная задача для молодых — найти уединение. В отличие от американцев, советские молодые люди не могут остановиться в какой-нибудь гостинице или мотеле — начнется проверка паспортов, возникнут вопросы, зачем, мол, человеку комната в том городе, где он живет. Горничные также следят, не находится ли в комнате незарегистрированный жилец. Молодые люди живут обычно бок о бок с родителями. Эти затруднения удачно переданы в упоминавшейся уже пьесе «Валентин и Валентина», где возлюбленные встречаются в библиотеках, на станциях метро, целуются в лифте. Всего один раз удалось им провести вместе всю ночь, когда холостой друг Валентина, уезжая из города, дал ему ключ от своей квартиры. Такое безвыходное положение нередко является причиной ранних браков, в которых молодые люди стремятся найти уединение и независимость.
Исходя из западных стандартов, типичная советская свадебная церемония довольно убога. Все время раздаются требования сделать свадьбу более значительным явлением, разработать более торжественный свадебный ритуал, но по-прежнему процедура бракосочетания совершается «поточным методом», лишь слегка прикрытым мишурным блеском. Американский пастор считает чрезмерной для себя нагрузкой, если на один и тот же июньский день приходится три-четыре свадьбы, а в советском Дворце бракосочетаний 30–40 регистраций брака за одну субботу — явление не такое уж редкое. У Вадима и Светланы, о которых я уже упоминал, — обеспеченные, образованные родители: на свадебную церемонию они истратили, как говорится, целое состояние, хотя сами на ней не присутствовали. Как и многим русским девушкам, Светлане хотелось надеть длинное белое кружевное свадебное платье с рукавами до локтя. Располагая достаточными материальными возможностями, она сделала себе и второе платье, которое надела вечером после официальной церемонии, — короткое, элегантное, цвета бордо. Оба платья она шила на заказ, израсходовав на них около 200 рублей; белые туфли стоили ей еще 30. Для семей с более скромным достатком специальные магазины, обслуживающие новобрачных, предлагают гораздо более дешевые, но и значительно худшие по качеству свадебные аксессуары. Вадим был тоже необычайно элегантен в своем черном костюме, белом, свободно повязанном галстуке и рубашке с большим стоячим воротником; все это тоже обошлось ему в кругленькую сумму. Но и его случай нетипичен: обычно жених надевает будничный костюм — новый, если он может себе это позволить, или старый, если нового нет. За месяц до намеченного ими срока свадьбы Вадим и Светлана заявили о своем намерении пожениться в Отделе записи актов гражданского состояния и уплатили 1 рубль 50 копеек за совершение церемонии в определенный день. Им хотелось, чтобы свадьба состоялась в пятницу или субботу — наиболее желаемые дни, поскольку за ними следует выходной день, но оказалось, что для этого им придется ждать своей очереди три месяца. На регистрацию брака, утром, они поехали с двумя своими самыми близкими друзьями; девушка была свидетельницей Светланы, а юноша — свидетелем Вадима. Иногда на этой церемонии присутствуют и родители, но очень часто обходится и без них. Традиции «передачи невесты жениху» не существует. На свадьбу четверо молодых людей отправились одни в такси, украшенном, правда, лентами и воздушными шарами, но без надписи на них: «Новобрачные», как это принято в Америке. К бамперу машины была привязана кукла (некоторые пары предпочитают игрушечного медвежонка), что символизирует желание молодоженов обзавестись детьми.
Дворец бракосочетаний обычно переполнен ожидающими своей очереди. Молодые, нервничая, в последнюю минуту приводят себя в порядок в вестибюле, папаши с беспокойством поглядывают на часы, жалобно объясняя персоналу, что такси может уехать, если церемония не начнется тотчас же. Процедура длится всего каких-нибудь 6–7 минут, но при этой конвейерной системе неизбежно запоздание. Я не был на регистрации брака у Вадима и Светланы, но они говорят, что все происходило очень похоже на те церемонии, которые я наблюдал во Дворце бракосочетания в доме № ЗЗА на Ленинградском проспекте в Москве и которыми руководила госпожа Александра Суворова.
Госпожа Суворова, красивая, приветливая, седовласая дама, депутат Московского городского совета, специалист по вопросам брака, была в длинном торжественном красном платье с лентой через плечо, на которой красовался герб РСФСР и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Большая, с высоким потолком комната, где совершается обряд, безжизненна и пуста, если не считать письменного стола госпожи Суворовой в дальнем конце комнаты и расположенного за ее спиной поблекшего мозаичного изображения серпа и молота. На столе — ваза с красными гвоздиками. Когда дверь на другом конце комнаты открылась и вошли молодые, из громкоговорителя раздались звуки торжественного марша — прокручивали заигранную пластинку. Не дойдя до стола 3 метров, молодые по знаку женщины в строгом сером костюме остановились; одновременно резко оборвалась и музыка. Все замерли для совершения обряда, который представлял собой не столько свадебную церемонию, сколько официальный акт регистрации брака. «Исполнительный комитет Совета депутатов трудящихся города Москвы уполномочил меня зарегистрировать брак гражданина…» — начала госпожа Суворова официальным, лишенным выражения голосом. Стоявшие перед ней молодые люди — невеста и подружка невесты с цветами на длинных стеблях, завернутыми в целлофан, жених и шафер — руки по швам — выглядели взволнованными и смущенными, как выглядят в подобной ситуации все молодые люди на свете. Наконец, женщина в сером подозвала сначала невесту, а затем жениха, чтобы подписать необходимые бумаги. Госпожа Суворова вынула из вазочки на столе два гладких обручальных кольца, подошла к новобрачным, и они обменялись кольцами, не произнося никаких клятв. Затем, с теплотой и гораздо большим, чем раньше, чувством, она выступила перед ними с краткой речью об обязательствах, накладываемых браком, о том, что нужно любить и уважать друг друга. «Будьте всегда вместе, — говорила она одной из пар, — в радости и горе, в надеждах и сомнениях, в поражениях и победах, во всех семейных делах». Затем она объявила, что они могут считать себя мужем и женой, а дама в сером подсказала: «Молодожены, поздравьте друг друга». Когда они робко поцеловались, серая дама снова нажала на кнопку проигрывателя — на сей раз это был веселый вальс Штрауса. Правда, из-за того, что иногда она не во время прерывала вступительный марш, присутствующим приходилось выслушивать сначала финальные аккорды марша, потом трескучую паузу и, наконец, Штрауса. Госпожа Суворова пожала молодым руки, передала им паспорта, в которые уже был поставлен штамп о регистрации брака и проводила к выходу. В нижнем зале желающим продают шампанское и сладости, чтобы отпраздновать событие, но большинство предпочитает устроить особый свадебный вечер. Не раз мне доводилось наблюдать и такой ритуал: свадебный кортеж делает традиционную остановку у могилы Неизвестного Солдата, где горит вечный огонь, и невеста кладет на могилу цветы, либо новобрачные поднимаются на Ленинские горы, откуда открывается панорама Москвы, и фотографируются там. Вадим и Светлана отказались и от того, и от другого. «Мне этого не хотелось, — твердо сказала Светлана, — если вы пойдете на Ленинские горы в субботу, во второй половине дня, за какой-нибудь час вы увидите там десяток невест в белых платьях. Они выглядят так неловко. Для чего это нужно?»
В любом случае кульминационным пунктом этого дня, когда молодые ощущают, что это их праздник, является свадебный вечер в кругу близких и друзей, следующий за официальным обрядом. Как и многие другие молодые пары, Светлана и Вадим устраивали свадьбу в отдельном зале ресторана «Кристалл». В течение нескольких часов более 70 гостей поглощали всевозможные яства, пили шампанское, водку, коньяк, танцевали под аккомпанемент самодеятельного ансамбля «поп»-музыки, составленного из нескольких университетских товарищей Вадима, и пели русские песни. К бедным молодоженам без конца приставали с криками «Горько! Горько!». Это значит, что молодые должны встать и поцеловаться под двусмысленные шутки и приветствия гостей.
Для большинства семей это празднество означает катастрофические расходы. Тысяча рублей — сумма, называемая достаточно часто, чтобы печать публиковала жалобы молодоженов на то, что им приходится влезать в страшные долги, чтобы устроить свадьбу. Некоторые жалуются, что приходят и незваные гости, особенно в таких ресторанах, как «Кристалл», где проводится по несколько свадеб одновременно. Менее обеспеченные семьи из соображения экономии устраивают свадьбы дома и сами готовят еду на меньшее количество гостей. Западная традиция отправляться в путешествие на медовый месяц не очень распространена в России. Некоторым парам удается устроить себе настоящее свадебное путешествие на неделю-другую. Большинство довольствуется выездом куда-нибудь на пятницу и субботу. Принято также, как это было у Вадима и Светланы, чтобы родители ушли на несколько дней из квартиры, предоставив молодоженам пожить самостоятельно, прежде чем они начнут жизнь все вместе.
Разные поколения могут какое-то время жить под одной крышей, но это не устраняет противоречий между ними, или, как говорят русские, не снимает проблему «отцов и детей» — выражение, пошедшее еще от Тургенева, написавшего роман с таким названием. Меня поразило то, что в отличие от Запада в Советском Союзе 70-х годов именно родители обеспокоены стремлением своих детей к материальным благам и как люди, занимающие определенное положение в советском обществе, — политической индифферентностью подрастающего поколения. Русские средних лет в свое время жили в тяжелых условиях, но сохраняли верность идеалам. И вот теперь на глазах вырастает избалованная молодежь, не желающая иметь никаких обязательств.
«Нашим детям подавай все сразу!» — жаловалась своей американской собеседнице полная матрона с незапятнанным послужным партийным списком. Ее нравственные принципы, выразившиеся в этом возмущенном возгласе, напомнили мне кальвинистский кодекс американского предпринимателя старой закалки, тяжелым трудом добившегося всего самостоятельно и убежденного, что это полезно для спасения души. «В наши дни молодые только успевают пожениться, как требуют отдельную квартиру и полированную мебель, — говорила она. — У нас долгие годы не было отдельной квартиры. Куда они так спешат? Когда приходится ждать, пока получишь все эти блага, тогда и ценишь их больше». Госпожа Суворова из Дворца бракосочетания рассказала мне, не скрывая озабоченности, что половина зарегистрированных ею браков приходится на молодежь в возрасте 20 лет и что молодые не готовы к устройству семьи. Она считала одной из своих основных функций проведение бесед с большинством из этих молодых пар в надежде отговорить их от слишком ранней женитьбы. Одна писательница, честолюбивая, энергичная, волевая женщина из семьи старых большевиков, сама, правда, беспартийная, сказала, что, по ее мнению, молодежь растет изнеженной. «Я разочарована в своих детях, — поделилась она. — Они слабовольны, ленивы, у них отсутствует самодисциплина. У нашего сына великолепные способности к учебе. Но при этом он неусидчив, не в состоянии составить расписание своих занятий, решить, что должен делать в первую очередь. Я знаю, вы, американцы, считаете, что это нормально для школьника-подростка, но когда мне было пятнадцать лет, я уже работала на фабрике, сама зарабатывала свой хлеб». В ответ на это молодые говорят, что в России слишком долго ждали, когда можно будет наслаждаться жизнью, и им непонятно, почему они должны повторить трудный путь, пройденный их родителями. «Молодые хотят иметь, иметь и иметь, — сказал мне откровенно циничный молодой переводчик, когда мы сидели с ним в кафе, — им некогда думать, задавать вопросы. По-моему, мы находимся там же, где вы, американцы, были в пятидесятых. Молодежи хочется лучше одеваться, иметь машину, пользоваться всеми благами «шикарной» жизни».
Многие родители чувствуют, что материалистические устремления молодого поколения породили вызывающее беспокойство политическое безразличие. «Я бросил школу после девятого класса, чтобы пойти на фронт, — вспоминал чиновник Министерства внешней торговли, член партии, часто выезжающий за границу, два сына которого учатся в привилегированном Институте международных отношений. — Я был тогда высоким и сильным. Знаете, такой мальчик, который чувствует себя уже мужчиной. Мать была против того, чтобы я шел на фронт, но отец у меня был офицером, и я желал только одного — пойти на фронт и бить немцев. Мои сыновья меня не понимают. Мы с женой любим смотреть по телевизору фильмы про войну, вспоминая что нам пришлось пережить, но мальчикам это неинтересно. Они говорят: «Ну, опять стрельба и бомбежка. И что вы тут находите интересного?» Они предпочитают пойти куда-нибудь потанцевать. У них ничего нет в голове, кроме этой современной «поп»-музыки, которая мне не нравится. Они знают всех звезд. Не только Битлов. Но это еще что! Я имею в виду последних знаменитостей. Как-то они познакомились с англичанином и забросали его кучей вопросов о звездах, о которых он никогда не слышал. Их страшно разочаровало, что он не смог им ответить. Они прямо помешаны на этом. Я их не понимаю».
Отход молодого поколения от официальной идеологии волнует не только некоторых родителей, но и идеологов партии. Газета «Правда» называет это явление «паразитизмом», «националистическими тенденциями», «недостаточным вниманием к атеистической пропаганде среди молодежи» или просто «безразличием к идеологическим проблемам». Признаком беспокойства власть имущих по этому поводу является усиленное внимание, уделяемое прессой такой статистической информации, как сообщение о том, что полмиллиона молодых людей, не достигших тридцати лет, «избраны в органы государственной власти» или что в рядах комсомола состоит более 20 миллионов человек. Я встречал и студентов типа одной темноволосой комсомольской активистки, у которой на ночном столике в общежитии лежало собрание сочинений Ленина и которая наблюдала за своими товарищами, болтающими с иностранными студентами, чтобы не пропустить момента, когда нужно будет вмешаться и не допустить чрезмерного сближения. Молодые американцы, возвращаясь со встреч с комсомольскими делегациями, бывали просто потрясены догматизмом юных двадцатилетних активистов. «Самые молодые буквально наводят страх, — заметил с удивлением скептически настроенный американский студент-выпускник, побывав на одном таком семинаре, длившемся неделю. — Старшие, те кому тридцать, кое-что слышали о Сталине и несколько более политически терпимы. Правда, в очень незначительной степени. Но косность младших непробиваема». Конечно, может быть, это только видимость, потому что, когда «Правда» начинает трубить, как это было летом 1974 г., о том, что 20 тыс. молодых людей с энтузиазмом отправляются на Дальний Восток строить Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль или в Центральную Россию — помогать колхозникам в сельскохозяйственных работах, она тут же добавляет, что необходимо повысить уровень идеологической работы среди молодежи. А в частной беседе один комсомольский вожак позже признался мне, что из 3000 московских комсомольцев, которых заставляли записаться в добровольцы на строительство БАМ, туда поехало лишь несколько сот человек.
О том, что молодежь потеряла идеалы, говорят и те представители среднего поколения, которые не относятся к числу горячих поклонников партии. Журналист — человек на пятом десятке, огромного роста, с вьющимися волосами, большим животом и сползающими на нос очками — вспоминал, каким энтузиастом был он в молодости. «Я вступил в комсомол во время войны, — пыхтел он. — Мы тогда все испытывали подъем. Вступление в комсомол было большим событием в нашей жизни. Но о своем сыне я не могу этого сказать. Для него это ничего не значило. Когда он был в старших классах, я спросил его: собирается ли он подать заявление в комсомол. А он ответил: «Нет, если я подам в этом году, получится, что я их прошу меня принять. На следующий же год они попросят меня сами. Лучше я обожду». И только в последнем классе школы, когда кто-то сказал ему, что, будучи комсомольцем, он легче поступит в университет, парень решился. Он просто пошел в райком комсомола, подписал, что нужно, и ему выдали комсомольский билет. Церемония была короткой. Но ему было на это наплевать. Он был доволен, что комсомольский билет поможет ему поступить в университет. А они там, в райкоме, были рады заполучить еще одного члена — для отчетности. Остальное, по сути дела, ни его, ни их не беспокоило. Все комсомольские дела так мало трогали сына, что он прекратил даже платить членские взносы — каких-то 20 копеек в месяц. Моей теще, человеку старой закалки, все это очень не нравилось. И она раз в месяц специально ехала на автобусе, чтобы заплатить за него эти членские взносы. В университете сыну сказали, что он должен нести какую-нибудь «общественную нагрузку», иначе не получит стипендии. Он так рассказывает об этом: «Они назначили меня старостой группы по изучению проблем интернационализма». Это его-то! Когда я спросил, что это значит, он ответил: «Ох, папа, ну не все ли равно!». Может быть, этот пример — крайность, однако множество неопубликованных социологических исследований, попавших на глаза западным исследователям, как и свидетельства самих молодых людей, говорят о том, что идеологический уровень советской молодежи весьма низок. «Я не знаю никого, кто вступил бы в комсомол из идеологических побуждений, — сказала очень хорошенькая молоденькая блондинка, которая несколько лет назад была комсомольским секретарем одного провинциального завода. — В школе я была идеалисткой, но сейчас изменилась. С комсомолом у меня ассоциируется несколько самых неприятных воспоминаний». И она засыпала меня рассказами об обязательных комсомольских поручениях и субботниках, явку на которые она должна была обеспечить. «Единственный вид работы по призыву комсомола, который нравится молодежи, — это участие в строительных бригадах, где ребята зарабатывают большие деньги, и в агитбригадах, потому что со своими песнями мы имеем возможность побывать в разных уголках страны. Таким способом можно совершать бесплатные путешествия по всей стране». Некоторые говорили, что они рассматривают комсомольский билет как лучший, а иногда и единственный для молодого человека, пропуск за границу — в Польшу, Восточную Германию, а изредка даже на Запад. Есть и такие, которые говорят о поездке на работу в колхозы, как о приятном компанейском мероприятии. Однако совершенно очевидно, что в целом безразличное отношение молодежи к «общественной жизни» весьма далеко от ситуации, характерной для первых послереволюционных лет, когда «строительство социализма» было кличем, объединявшем советскую молодежь.
Цинизм? Да, безусловно. Бунт? Нет. По мировым стандартам, советская молодежь на редкость покорна. Предположения многих западных наблюдателей о том, что ферменты политического брожения и диссидентская контркультура неизбежно вырастают из увлечения «рок»-музыкой, джинсами, длинными волосами и бородами, для России совершенно неосновательны. Правда, для некоторых молодых людей, особенно из провинции с ее узким мышлением, длинные волосы — это уже какой-то символ личного протеста. У детей элиты подражание Западу означает иногда отказ от постоянной озабоченности их родителей своей карьерой, стремления к политической власти. Но в больших городах, особенно среди образованной верхушки среднего класса, импорт «поп»-культуры с Запада стал настолько широко распространенным и власть предержащие стали к нему настолько терпимы, что это явление потеряло всякое политическое содержание и остроту, «На Западе джинсы — символ протеста. — заметил Александр Гольдфарб, задумчивый молодой еврей, научный работник, выходец из хорошей семьи, — но у нас они — символ обеспеченной жизни. Если же вы считаете, что джинсы входят в число примет, символизирующих противодействие авторитету родителей или властей, то вы абсолютно не правы. У вас (американцев) все это происходило органически. Джинсы стали популярны среди западной молодежи, недовольной войной во Вьетнаме или образом жизни родителей. Они стали символом бедности, бедности напоказ, ведь американская молодежь сочла, что выглядеть бедным — высший шик. Но здесь эволюция происходила иначе. Джинсы и «поп»-культура пришли к нам извне. У нас джинсы свидетельствуют не о бедности, а об обеспеченности, о богатстве. Именно поэтому цены на них вздувают на черном рынке больше, чем на другие товары. Допустим, новые джинсы в Америке стоят десять рублей, а хорошие шерстяные брюки — двадцать пять. Но у нас вы можете услышать, что кто-то заплатил 75–80 рублей (100–106 долларов) за пару джинсов и 200 рублей (267 долларов) за джинсовый костюм и, может быть, всего 15–20 рублей (20–26 долларов) за брюки, сшитые из гораздо лучшего материала. Джинсы имеют свою, «снобистскую ценность». Александр помолчал, чтобы я успел обдумать услышанное. Мы сидели у него на кухне, пили очень горячий крепкий русский чай и жевали твердый сыр. Он отпил глоток и стал рассказывать мне об интересной встрече, доказывающей, что между приверженностью к западной «поп»-культуре и политикой очень мало общего. Александр — молодой человек с сонным взглядом и густой черной бородой, облаченный в мятый, видавший виды джинсовый костюм, делавший его похожим скорее на выходца из лагеря Беркли, чем на бывшего научного сотрудника одного из самых знаменитых советских научно-исследовательских институтов. Он был активным диссидентом, было ему немногим меньше тридцати и он принимал активное участие в борьбе евреев за выезд в Израиль, в чем ему долго отказывали власти (в конце концов, он получил разрешение на выезд — в 1975 г., уже после того, как я покинул Москву). Будучи сыном крупного ученого, Александр имел возможность сталкиваться с представителями высших слоев советского общества. Он рассказал мне, что, за несколько месяцев до нашего разговора, на одной вечеринке встретился с сыном Владимира Семичастного, бывшего шефа КГБ, весьма видного партийного деятеля, известного жесткостью проводимой им линии. «На мне были джинсы, на нем (сыне Семичастного) — тоже», — вспоминал Александр. Молодые люди разговорились, и оказалось, что у обоих были пластинки «Иисус Христос — суперзвезда», последний в то время крик моды на черном рынке. У Семичастного к лацкану куртки был приколот комсомольский значок, и когда разговор зашел о политике, немедленно произошло столкновение.
«Пока речь шла о «поп»-культуре, мы говорили на одном языке, — рассказывал Александр, — но стоило перейти к политике, как взаимопонимание кончилось. Он настолько вышел из себя, когда я стал критиковать советскую политику помощи арабам и защищать Израиль, что заявил — если бы мы оба попали на Ближний Восток, то были бы «по разную сторону баррикад» и он, ни секунды не колеблясь, стал бы в меня стрелять. Я ответил, что я стрелял бы в него. Вот так-то. У каждого из нас были джинсы и пластинки с «Суперзвездой», но это еще ни о чем не говорило, разве что о нашем происхождении из семей элиты: он — из политической, я — из научной. Он смог достать джинсы благодаря положению, занимаемому его отцом, а я — потому, что мой отец имел возможность ездить за границу и купить их на Западе. Но джинсы сами по себе не несут политической нагрузки».
Примерно такую же точку зрения высказывали и другие молодые люди; они говорили не только о джинсах и «рок»-музыке, но и о том, что, слушая передачи западных радиостанций или читая исподтишка запрещенные романы Александра Солженицына либо другую нелегальную литературу, люди в своих общественных проявлениях продолжают оставаться консерваторами, угодниками, конформистами. «На работе они выглядят и поступают, как положено», — сказал молодой редактор правого московского журнала, не очень-то вписывающийся в среду своих коллег. Другой молодой человек, комсомольский вожак учебного института, отличавшийся, впрочем, либеральными политическими взглядами и фанатически влюбленный в западную «рок»-музыку, подтвердил, что по отношению к установленному в стране порядку он в принципе лоялен. Когда же американский собеседник заметил, что не видит в среде советской молодежи движений протеста против университетских порядков, брожений в студенческих городках с требованиями больше считаться с голосами студентов при решении их дел, стремления разоблачать политику своей страны, как это делают молодые американцы, молодой русский недвусмысленно заявил: «Если мы любим Джимми Хендрикса (американский исполнитель песен в стиле «рок»), это еще не значит, что мы меньше готовы сражаться за свою страну».
Политический конформизм советской молодежи не столь удивителен, если учесть то окружение, в котором она живет, ибо, если система придает чему-нибудь серьезное значение (как, например, воспитанию студентов университетов, куда принимается лишь незначительное меньшинство и где молодежь получает возможность начинать свою карьеру), она не терпит ни малейшего сопротивления традициям, которое столь естественно для студенческих городков Запада. Как-то я спросил студента-англичанина, учившегося в Советском Союзе, каково его основное впечатление о студентах Московского государственного университета (МГУ). Он ответил, не колеблясь: «Забитые».
[31] В. И. Ленин. Собрание сочинений. «Эмансипация женщины»