Моя учительница русского языка, женщина средних лет, с ортодоксальными политическими взглядами, уверяла меня, что суеверия в России ушли в прошлое, что суеверны только жалкие необразованные люди или те, кто измучен болезнью. Она утверждала, что здоровым, полным сил людям суеверия не нужны. Пожилой писатель согласился с ней, но добавил, что из-за трудностей, а порой и тяжелых испытаний, с которыми русские сталкиваются в повседневной жизни, они начинают верить в дурные предчувствия, приметы, предзнаменования; словно язычники, боятся дурного глаза, прислушиваются к россказням старых бабок, проповедуют народные методы лечения. Помню, как один поэт совершенно серьезно советовал мне никогда не возвращаться с полдороги домой за забытой вещью, так как это, по его словам, приносит неудачу. Хорошенькая учительница объяснила мне, что если девушка получает шутливый шлепок, шлепнувший обязан немедленно одернуть сзади ее юбку, иначе девушка никогда не будет пользоваться взаимностью в любви. Одна высокообразованная дама убеждала нас в необходимости присесть на несколько минут и посидеть в полном молчании перед отъездом кого-либо из членов семьи; очевидно, это — пережиток какого-то религиозного обряда, потому что, встав, она сказала: «Ну, с Богом». Некоторые стараются избежать точного упоминания места, куда они едут, опасаясь «дурного глаза».
Наша русская домработница сказала Энн, что в ночь под новый год под подушку принято класть три бумажки с надписями «Хороший год», «Плохой год» и «Средний год». Утром вы вытаскиваете из-под подушки одну из бумажек, чтобы узнать, какой год вас ожидает. Девушка призналась, что сама она не отваживается это делать, потому что боится узнать, что ее ожидает плохой год. Мы были знакомы и с другими русскими, которые, подобно жителям Востока, верили, что каждый год проходит под каким-нибудь знаком Зодиака. Встречал я и таких людей, в том числе интеллигентных, которые были убеждены, что високосный год приносит несчастье, и то обстоятельство, что 1972 г. был неурожайным, а также другие беды они объясняли еще и этой причиной. Такое важное событие, как рождение ребенка, связано с целым рядом особых предосторожностей. Заранее выбрать имя — плохая примета; заранее купить подарок — тоже, но хуже всего называть примерную дату родов. Не зная этого, я как-то спросил будущего отца, когда, примерно, он ожидает рождения ребенка, но друг дома перебил меня, заметив: «Нехорошо это спрашивать». А будущий отец, человек с инженерным образованием, робко ответил: «Не знаю», и его жена одобрительно кивнула: «Это — лучший ответ». Русские считают недостатком (скорее, может быть, из-за стремления к конформизму, чем из-за суеверия), если ребенок — левша. Как только они замечают, что ребенок начинает есть или рисовать левой рукой, они «исправляют» его, заставляя все делать правой. Запрет пожимать друг другу руки через порог из боязни, что это приведет к ссоре, настолько силен, что уже дома, в Америке, я боялся здороваться за руку через порог. У русских не принято, в той мере, в какой это принято у нас, стучать по дереву, чтобы не случилось худа, но с той же целью они делают вид, что трижды плюют через плечо. Тринадцать человек за столом — к несчастью, хотя русские инженеры берут на себя смелость обозначать тринадцатые этажи. Пятница считается несчастливым днем (может быть, в память о Великой страстной пятнице); но меня удивило, что очень многие стараются не начинать новое дело и в понедельник — это, мол, не принесет удачи. Только после того, как я узнал об этом от одного приятеля, советского журналиста, я понял, почему большинство поездок, запланированных для иностранных корреспондентов, начинается поздно вечером в воскресенье, а не утром в понедельник. «Опасайтесь, как бы кошка, любая, не обязательно черная, не перешла вам дорогу, но, переезжая на новую квартиру, именно кошку пустите туда первой», — учат русские. Если к вам в окно влетит птичка, это очень дурной знак; это означает большое несчастье, может быть даже смерть или арест.
Корни всех этих суеверий нужно искать, по-видимому, в старом деревенском укладе жизни, определившем также пристрастие русских к пословицам и поговоркам и их веру в народную медицину. Как горожане, так и сельские жители охотнее лечат легкое недомогание целебными травами или горчичниками, чем современными лекарствами. Одному моему другу, американцу, посоветовали приложить к ушибленному месту медную монету, чтобы уменьшить опухоль. Мы видели повязанные на шею дольки чеснока как средство от простуды.
В своих удовольствиях русские тоже старомодны, бесхитростны, целомудренны. Охотнее всего они проводят свободное время на лоне природы или в простых, недорогих развлечениях. Телевизионные передачи, за исключением спортивных, довольно однообразны, и вообще Советский Союз — это страна с гораздо менее развитой, чем страны Запада, индустрией развлечений: нет ни открытых кинотеатров для автомобилистов, ни китайского биллиарда-автомата, ни скетинг-рингов[20], ни гоночных треков для маленьких электромобилей, и практически нигде не встретишь кегельбан или луна-парк вроде кони-айлендского[21]. Спросите советского чиновника, как проводят свой досуг советские люди, и он оглушит вас потоком сведений о том, сколько миллионов, фактически или на бумаге, занимается в спортивных секциях, сколько ездит в санатории и дома отдыха по профсоюзным путевкам. И хотя достать эти путевки, продаваемые с огромной скидкой, подчас бывает чрезвычайно трудно, они относятся к числу самых больших благ, которые советская система предоставляет простому человеку, ибо русские, как и немцы, придают большое значение лечебным процедурам, серным и грязевым ваннам. Во время официальных поездок мне не раз приходилось бывать в санаториях, и я видел рабочих, сидевших, опустив ноги или руки в горячую грязевую ванну, или женщин, вдыхающих серные пары и уверявших меня, что такое 26-дневное пребывание в санатории, обошедшееся им в 200 долларов, — идеальный отдых.
Однако далеко не все советские люди отдыхают в таких специально предусмотренных местах или по заранее предусмотренной программе. Наиболее распространены гораздо менее организованные и более скромные способы проводить время. Я видел, как мужчины, старые и молодые, стояли, сгрудившись, вокруг садовых скамеек и наблюдали за игрой, по моим предположениям, в шахматы, но чаще оказывалось, что это — домино; в ходе игры зрители нередко заключают пари (русские любят также лотереи). Снова вошло в моду такое хобби, как разведение домашних животных, и массовым увлечением москвичей стало ездить по воскресеньям на Птичий рынок (нечто вроде западного «блошиного рынка»), расползшегося в разные стороны по грязной площади, где продают птиц, золотых рыбок, кроликов, кошек, собак, морских свинок и прочих домашних зверьков, которых сами же продавцы и разводят, самодельные клетки и другую утварь для содержания этих животных и корм для них. Молодежь помешана на коллекционировании памятных нагрудных значков. По своим масштабам это увлечение оставило далеко позади коллекционирование марок и монет и вызвало выпуск сотен миллионов значков: каждый город, каждый клуб, агентство, предприятие, организация имеет свою эмблему. Нередки случаи, когда мальчишки подстерегают иностранных туристов, предлагая им целые пригоршни таких значков в обмен на жевательную резинку. Помню, как канадские хоккеисты и болельщики были буквально атакованы коллекционерами — те охотились за канадскими значками, ценившимися весьма высоко. Это хобби нашло столь широкое распространение и достигло такой изощренности, что профессиональные коллекционеры стали встречаться, как правило, тайком, в подземном переходе около Парка им. Горького, чтобы обменять или продать редкий экземпляр, сравнить свои сокровища, приколотые к обтянутой войлоком картонке, тщательно обернутые прозрачным пластиком и уложенные в плоский чемоданчик. На этой почве расцвела значительная спекуляция. «Правда» как-то бросила упрек не только частным лицам — взрослым людям, занимающимся таким коллекционированием, — но и государственным предприятиям, тратящим огромные средства на разработку и выпуск значков. Более того, «Правда» осудила Челябинский клуб собаководов за изготовление значка, напоминающего весьма уважаемый военный орден, и выразила объединению сантехников Азербайджанской ССР свое негодование по поводу выпуска ими значка в виде миниатюрного унитаза с надписью: «Лучший водопроводчик Азербайджанского сантехнического треста».
Когда дело доходит до развлечений, русские охотно посещают свой классический цирк с одной круглой ареной, танцующими медведями и головокружительными трюками гимнастов и акробатов, относясь к нему с неиссякающим традиционным энтузиазмом. Даже приходя в какое-нибудь злачное место, например, ресторан «София», где оркестр состоит из женщин, русские развлекаются в большинстве случаев незамысловатыми танцами, напоминающими гимнастические упражнения. Некоторые идут сюда просто выпить как следует. Несколько молодых пар вполне современно танцуют западные танцы, но большинство пускается в эдакий скачкообразный пляс, напоминающий скорее спорт, чем танец.
Однако предоставленные сами себе русские чаще всего отдыхают на лоне природы. Они садятся в электричку, едут за город, чтобы просто побродить в своих пестрых ситцевых платьях и рубашках по высокой траве или полежать на берегу реки, потягивая пиво. В пятницу вечером железнодорожные вокзалы переполнены молодежью; с рюкзаками и спальными мешками за спиной парни и девушки устремляются из города, чтобы походить пешком и переночевать на открытом воздухе. Я видел, как они играют в волейбол — в поле, в лесу, всюду, где только есть место, даже иногда на снегу, за неимением сетки просто становясь в круг и перебрасываясь мячом.
Но излюбленное хобби русских, когда они попадают на лоно природы, хобби, наводящее оторопь на человека Запада, — это сбор грибов, который осенью приобретает характер повального помешательства. Знатоки держат в строгом секрете свои излюбленные грибные места, а простачки часами слоняются по какому-нибудь старому лесу или лощине с ведрами, сумками или косынками и шапками вместо корзинок и внимательно смотрят себе под ноги в надежде напасть на «золотую жилу» либо присаживаются поболтать или перекусить. В грибной сезон этот «вид спорта» приобретает такой размах, что предприятия устраивают групповые вылазки в лес; заказывается автобус, и в пятницу вечером грибники выезжают. Ночь они проводят в автобусе, на сельской дороге, клюя носом или согреваясь чаем или водкой, и при первых проблесках зари бросаются по принципу «Кто первый» собирать нежные грибы, только что показавшиеся из-под земли. Видов грибов множество, и нужен наметанный глаз, чтобы отличить ядовитый гриб от съедобного. В помощь неопытным любителям в советских магазинах развешиваются таблицы с примерным изображением видов грибов и с указанием, в какой сезон и в каком окружении каждый гриб лучше растет. Но эти таблицы настолько сложны, что когда мы попытались разобраться в них, это заняло больше времени, чем сам сбор грибов. Этот спорт гораздо более многогранен, чем может показаться на первый взгляд. Знатоки утверждают, что каждому виду грибов соответствует определенный напиток. «Белые грибы лучше всего идут с очищенной темной Петровской водкой, — сказал мне один старый специалист, — а под рыжики нужна белая водка, прозрачная, как хрусталь, и очень холодная, чтобы ее вкус не заглушил вкус гриба. Но обычно люди валят в кучу все грибы, просто чтобы иметь предлог лишний раз выпить — все равно что». И все же для большинства грибников истинная цель сбора грибов состоит в том, чтобы удрать из города, проветриться, уйти от повседневности.
Русские страстно влюблены в свою природу. Горожане, которые как и американские городские жители, считают удовольствием отдыхать без привычных удобств, снимают на время отпуска какой-нибудь деревенский домик, готовят еду на печке, спрятавшейся под навесом, пользуются туалетом, расположенным во дворе, и сушат свои горшки и кастрюли, насадив их на колья видавшего виды деревянного забора. Березовые рощи, пронизанные солнцем, и холодные величественные сосны полны прелести. Но при длительном общении с русской природой я почувствовал себя разочарованным. Россия не предлагает вашему взору эффектных пейзажей; это обширная равнинная страна, и она простирается, без какого бы то ни было разнообразия, во все стороны до бесконечности, подобно бескрайним прериям Канзаса. Ей не хватает головокружительных видов Швейцарии, живописных холмов Баварии или шпалер и каменных стен, делающих столь привлекательным английский пейзаж. Пейзаж в России — более плоский, хаотичный и беспорядочный.
«Мне нравится старательно ухоженный английский сад, — сказал мой русский спутник, когда мы с ним входили в калитку одной из подмосковных дач, — но русский сад больше говорит моей душе». Это меня озадачило; перед нами за зеленым забором открывался совершенно дикий, беспорядочный лесной участок, просто огороженный забором. Я бы вообще не назвал это садом. Кусты, деревья, трава росли как попало: человеческая рука не потрудилась здесь над приданием им формы. И я вдруг понял, что именно это и импонирует русской душе. В этом хаотичном, диком, восхитительно небрежном беспорядке русский человек надеется отдохнуть от своей чересчур напряженной, чересчур скученной, чересчур подчиненной надзору жизни. Русский жаждет разорвать свои путы, сбросить запреты, фигурально выражаясь, разуться и пробежаться пешком — и все это дает ему его природа.
Могу привести и другой пример. Мы с Энн отдыхали в Домбае, горнолыжном курорте на Северном Кавказе, примерно в 1300 километрах к югу от Москвы. На двух хлипких подвесках канатной дороги нас доставили на открытую поляну у подножия гор, на высоту всего каких-нибудь 200 метров. Дальше предстояло идти своим ходом, что при выборе даже самой скромной трассы составляло метров 800 по ровной местности с последующим восхождением на лыжах. Никаких буксирных приспособлений не было и в помине. Перед каждым спуском нужно было подниматься вверх по склону минимум метров 350–400, и с каждым разом это становилось все труднее, так как к полудню снег сверху начинал подтаивать под теплым мартовским солнцем. Но русские не обращали на эти трудности ни малейшего внимания. И действительно, вокруг было очень красиво; виды напоминали альпийские. Русские пользовались здесь возможностью общаться с природой, а катанье на лыжах было уже делом второстепенным. По мере того, как солнце пригревало все сильнее, эти бледнолицые северяне радостно снимали с себя одежду и, оставаясь в купальных костюмах или нижнем белье, устраивались на любом мало-мальски подходящем вылезшем из-под снега камушке и принимали солнечные ванны.
Если не считать пляжей, единственным местом, где мне довелось видеть русских еще более оголенными, чем на этом высокогорном склоне, была баня. Посещение бани — явление тоже чисто русское; как место встреч она имеет такое же значение, что и беседа за кухонным столом. Русская баня — это нечто среднее между финской сауной и турецкой паровой баней. Ее назначение соответствует некоторой склонности русских к мазохизму — человек должен пропотеть так, чтобы через поры вышла вся грязь. «Баня излечивает большинство болезней», — сказал мне один знаток. Но, как и в случае со сбором грибов, здесь важно не столько мытье само по себе, сколько весь процесс — сбор необходимых принадлежностей, выполнение во всех деталях банного ритуала: взвеситься, намылиться, попариться, ополоснуться, снова взвеситься и… начать все сначала; здесь дорого ощущение мужской солидарности, возможность переброситься остротой или грубоватой шуткой, важно все то, что сопровождает в общественной бане собственно мытье. Постоянные посетители уже знают друг друга. Порой до моих ушей долетал такой разговор: «Что-то давно вас не видно». «Да, был в командировке». «Ну, как сегодня парок?» «Хорош». Баня — это целый комплекс удовольствий. Ее можно, пожалуй, считать для русских мужчин чем-то вроде мужского клуба (у женщин есть свое отделение), и этот клуб каждому по карману; это тоже одна из причин популярности бани, как и вылазок за грибами. За 60 копеек (80 центов) человека пропускают в баню, выдают ему грубую простыню, в которую он драпируется, как римлянин в тогу, и веник — пучок березовых веток с листьями, которым русский стегает себя в парильне, чтобы очищающий пар глубже проникал в поры тела вместе с нежным ароматом березы.
Хотя я и слышал от своих русских друзей, что у интеллигенции, у рабочих и служащих есть свои излюбленные бани, баня как общественное заведение поразила меня именно тем, что это одно из немногих мест, где можно наблюдать истинное равенство между советскими людьми. Я видел, как в раздевалке, где одежду вешают не в шкафчик с замком, а прямо на крюк, вбитый над скамейкой, и где служитель за гроши может присмотреть за вашим кошельком, чистые костюмы и офицерские формы висят вперемежку с грубыми рабочими робами и потертыми куртками крестьян. Большинство московских бань было построено еще до революции; в них любили захаживать богатые купцы, которые баловали себя отдельным номером, мраморным бассейном, наслаждаясь «шикарной» жизнью. В наше время все происходит гораздо более по-пролетарски. Кричаще безвкусные, без меры разукрашенные Сандуновские бани обветшали до такой степени, что их плиточные полы и статуи просто крошатся, а об их канделябрах один мой рурский приятель как-то сказал: «Они уж до того вульгарны, что даже почти красивы». Парильня напоминает котельную с открытыми трубами. Но русских не волнует убогость обстановки, если они могут наслаждаться совместным «очищением» в приятной компании.
Считается, что баня способствует хорошему самочувствию, но я убедился, что для русских наслаждение ею будет неполным без некоторых мазохистских процедур. Как и финны, они любят такой сильный жар в своих парильнях, чтобы при вдохе обжигало ноздри. Они считают, что лучшее место в парильне — самый верхний полок, куда ведут шесть-семь каменных ступеней и где влажный пар обжигает глаза; любители стараются продлить там свою «агонию» и немного сбросить вес. «Пять-семь минут — больше вы не выдержите», — наставлял меня, угадав во мне новичка, один русский. Другой настойчиво убеждал надеть что-нибудь на голову, если я хочу пробыть там дольше, — «старую фетровую шляпу или что-нибудь в этом роде». Я сидел среди них, исходя потом, стараясь держаться, утешаясь зрелищем других парящихся, которые, поругиваясь и довольно ворча, хлестали сами себя или друг друга своими березовыми вениками до покраснения. («Эй, друг, спину не обработаешь?» или: «По ногам, давай, по ногам!»). Этот монотонный гул время от времени переходил в непременный громкий спор о том, окатить еще разок водой раскаленные кирпичи или нет. Вдруг раздавался крик какого-нибудь «старожила», недостаточно интенсивно, по его мнению, потеющего и заметившего, что в парильню входит новенький: «А ну, подбавь-ка водички!» И новичок, повинуясь обычаю, наполнял одну-две цинковых шайки водой и выплескивал ее на раскаленные кирпичи. «Хватит, хватит», — раздавался хор голосов, сдавленных горячим, перенасыщенным паром воздухом. Некоторые добавляют к воде кружку пива или немного эвкалиптовой эссенции, и пар делается более ароматным. Но соль тут не в аромате, а в умении проникнуть в тонкий механизм баланса влажности: избыток воды или пива делает жару непереносимой, а при недостатке влаги afecionados[22] лишаются необходимой им доли страдания. Как и во многих других явлениях русской жизни, облегчение наступает, когда человек кончает эту добровольную пытку и выскакивает наружу, в раздевалку. Здесь русские расслабляются и голые или небрежно обернутые своими простынями обмениваются шутками, обсуждают вчерашний хоккей с канадцами или футбольный матч между «Спартаком» и «Динамо». Здесь принято послушать других и самому вмешаться в разговор, дать непрошеный совет по части обращения с женщинами, добывания дефицитных товаров или сохранения молодости. Помню, как один седовласый человек внушал мне с приятелем, что при мытье не следует торопиться: «Вы, молодые, всегда торопитесь, и это нехорошо», — проповедовал этот человек. Ему было 75 лет, но выглядел он лет на десять моложе; он рассказал, что секрет сохранения молодости вычитал в книге одного болгарина, где во всех подробностях излагаются правила мытья и техника массажа лица, который нужно выполнять ежедневно при помощи горячего полотенца. «Это делается так, — поучал наш собеседник, показывая, как обтирают лицо таким полотенцем, — сначала вокруг глаз, затем вниз, к подбородку, и вы никогда не будете выглядеть старо».
Тут же слонялись рабочие в черных трусах, разукрашенные татуировкой — орлы, женщины, слово «родина»; двое читали, сидя в углу; некоторые наблюдали за игрой в домино. Почти каждый из них посылал банщика в вестибюль за кружкой водянистого «жигулевского» пива. Многие, удрав для такого дела с работы, приносили с собой хлеб и копченую колбасу или коробку сардин, поглощая еду вместе с пивом. Но самым излюбленным деликатесом (и могу поклясться, что это действительно деликатес) у них считалась вобла — сухая, костистая, соленая рыба — то, что в России заменяет сухие соленые крендельки, картофельную соломку и соленые орешки. Некоторые утверждают, что лучшее время для посещения бани — утро, потому что «парок суше», как сказал один старый специалист, но большинство предпочитает вечер: вечером веселее. И все без исключения считают, что на баню требуется достаточное время, чтобы это была настоящая вылазка. «Никто не пойдет в баню меньше, чем на два-три часа, — сказал один служащий, — полтора часа, — слишком мало». Шофер нашей конторы Иван Гусев ходил в баню раз в неделю и брал с собой своего сына-подростка; они проводили там весь вечер, наслаждаясь причастностью к мужскому товариществу, едой, пивом и ощущением чувственной удовлетворенности — всем тем, о чем русские говорят: «Люкс».
Русские ищут эти ощущения в основном в еде и выпивке. Они любят вечеринки и устраивают их по поводу любого праздника; даже неожиданный приход или приезд гостя может служить таким поводом. В России в свое время был изменен календарь, и мы знали русских, которые, пользуясь этим, четыре раза отмечают конец года — светский и религиозный, по старому и по новому стилю — и так же Рождество. Умеренность и бережливость — не русские черты: русские живут минутой. Так, когда решено устроить вечеринку или есть другой предлог выпить, они могут «угрохать» всю премию или солидную часть зарплаты (больше, чем они могут себе безболезненно позволить) за один вечер безудержного веселья и эмоционального славянского: «Что хочу, то и делаю». Они могут отправиться с друзьями в город, в ресторан с танцами под грохочущий оркестр и танцевать там скачущие фокстрот, мазурку, польку, атлетическое подражание твисту, манки или псевдороку, подсаживаясь в перерывах между танцами к столу, плотно уставленному бутылками водки, коньяка и сладкого советского шампанского, чтобы подогреть веселье; либо, как предпочитает большинство, они могут «скинуться» по 20–30 рублей с пары и устроить торжественную праздничную вечеринку у кого-нибудь дома.
В этих случаях русские погружаются в оргию праздника и выпивки с самозабвением, в котором живет, по-видимому, воспоминание о былых голодных временах. Они заранее рыщут по магазинам и используют все свои связи, чтобы раздобыть немного черной и красной икры или семги — предметы редкой роскоши, одно присутствие которых на столе дает русскому ощущение «красивой жизни». Женщины целыми днями трудятся над приготовлением закусок, которые по праву считаются самой прославленной частью русских трапез. Когда гости усаживаются, наконец, за стол, он буквально ломится от яств. Закуски не полагается есть без следующих друг за другом тостов-здравиц, после каждого из которых все залпом осушают стопки холодной водки. Русские едят маринованные грибы — под водку; селедку — под водку; семгу — под водку; копченую колбасу — под водку; икру на черном хлебе — под водку; маринованные огурцы — под водку; холодный язык — под водку; винегрет — под водку; зеленый лук — под водку; все и вся — под водку.
«Вы не представляете себе, какое удовольствие для нас праздники и как они важны для нас, — сказал мне журналист средних лет. — Знаете, накануне больших праздников в магазинах «выбрасывают» хорошие продукты, которых обычно не достать. В будни мы едим ужасно, но мы к этому привыкли. Всем на это наплевать. Но в праздники мы должны поесть хорошо. Это — компенсация за все остальное время».
Впрочем, праздники — это не только веселое времяпрепровождение. То, что начинается с приятного застолья, очень часто кончается запоями, безудержной пьянкой, чтобы развеять скуку, согреться, забыть о неприятностях. «Водка — дьявол», — так веками говорят на Руси; водка — национальный порок, бедствие, столь же разрушительное, как наркомания в Америке, но гораздо труднее искоренимое. На Западе нет эквивалента русской водки — я имею в виду то значение, какое она имеет в России. В жизни русских водка, как и коррупция, относится к числу необходимых «смазочных» материалов и средств ухода от действительности. Одного упоминания о водке достаточно, чтобы у русского потекли слюнки и он пришел в хорошее расположение духа. Понадобились бы целые тома, чтобы описать все выражения и жесты, связанные с водкой, — от легкого щелчка по собственной шее, символизирующего выпивку, до нескольких десятков словесных оборотов, придуманных русскими для передачи простой мысли: «Пошли, выпьем!». Водка облегчает тяготы жизни. Она помогает людям лучше узнать друг друга, и многие русские считают, что нельзя доверять человеку, пока с ним как следует не выпьешь. Выпивка обставляется символикой махизма. Рой Медведев, историк-диссидент, рассказывал, как он, тогда еще начинающий учитель, работал в уральской деревне, и ему приходилось ходить по домам и уговаривать родителей не забирать детей из школы; и вот в одном доме он напал на трех стариков, которые и разговаривать с ним не пожелали, пока он не выпьет полную стопку водки. Когда он это требование выполнил, они сочли его человеком, достойным их доверия. Среди рабочих и крестьян водка настолько популярна, что они охотнее выполнят какую-нибудь дополнительную работу за поллитровку стоимостью в 4,8 доллара, чем за деньги.
Тот, кому не довелось быть собутыльником русских, не может представить себе, что такое русская выпивка, хотя иностранцы, приезжающие в Россию, с непреходящим удивлением описывают это явление вот уже несколько столетий. Адам Орлеанский, представлявший двор герцога Гольшгейнского в Москве в 1639 г., заметил: «Русские предаются пьянству больше, чем любая другая нация на земле». В 1839 г. маркиз де Кюстин, французский дворянин, раскопал такой афоризм: «Веселие Руси есть пити». Это справедливо и по сей день, но это не значит, что русские — эдакие веселые выпивохи. Они просто не знают меры. Если бутылка водки откупорена, ее необходимо прикончить. Убрать початую бутылку в шкаф — такого понятия не существует, и если западный гость выскажет подобное предложение, русского оно просто позабавит. Русские пьют, в основном, чтобы забыться, чтобы развеять скуку жизни, чтобы согреться в морозную зиму, и они с наслаждением погружаются в создаваемый водкой иллюзорный мир.
Как-то в Ташкенте, в ресторане, средь бела дня, я видел, как двое русских, хорошо одетых — в пиджаках, при галстуках, — сели за столик, заказали обед и к нему пол-литра водки. Сидевший лицом ко мне полный человек явно был в хорошем настроении, как свойственно круглолицым, с круглым животиком, склада мистера Пиквика, людям; и его настроение еще больше поднялось, когда на столе появилась водка. Ее быстро разлили, подняли рюмки с коротенькой здравицей, чокнулись. Пока водка «проходила» внутрь, что сопровождалось мотанием головой и звуком «пф-ф-ф» при выдохе винных паров, толстяк успел подцепить вилкой кусочек селедки и отправить его в рот, закусив хлебом. С небольшими интервалами процедура повторялась. Очень скоро щеки русского мистера Пиквика покрылись нежным румянцем. Было забавно наблюдать, насколько прекрасной, под влиянием водки, становилась для него жизнь. Взгляд его выражал полное блаженство. Когда я расплачивался, водка у них кончилась и на столике появился скромный графинчик коньяка. Остаток дня для них явно пропал. Я не раз наблюдал финал подобных сцен. Если в такой компании бывала женщина и кто-нибудь приглашал ее танцевать, дело могло кончиться безобразным скандалом. А однажды вечером в ресторане «Берлин» в Москве я наблюдал следующее: два человека настолько быстро опьянели, что, когда принесли десерт, один из них с остекленевшим взглядом наклонился над вазочкой с мороженым, намереваясь есть его прямо ртом, и спикировал в вазочку носом. Его сотрапезнику пришлось с помощью официанта откинуть товарища к спинке кресла и вытереть ему лицо, после чего тот стал есть мороженое ножом.
Время от времени пресса и партийное руководство резко выступают против алкоголизма, этого национального бедствия. Высокое начальство прямо называет пьянство основной причиной большинства преступлений (90 % убийств), более половины автомобильных катастроф, 40 % разводов, 63 % утоплений, квалифицируемых как «несчастный случай», и трети всех вызовов «Скорой помощи» в Москве. Пьянство — основная причина прогулов, наносящих сокрушительный удар по советской экономике. И все же я не без скептицизма относился к подобным государственным кампаниям, якобы направленным на уменьшение пьянства; ведь производство спиртных изделий при наличии государственной монополии растет из года в год; потребление их возросло впятеро по сравнению с 1940 г., и вряд ли отыщется хоть одна жалкая сельская лавчонка, где бы не было водки, даже при нехватке других товаров. Пьяница, который, вытянувшись, как бревно, или свернувшись калачиком, валяется на тротуаре — такую картину вы можете увидеть в любой праздник и не только где-нибудь в заброшенном переулке, но практически на любой улице города. Тяжелое пьянство в воскресенье днем — явление столь же обычное, как попойки в пятницу и в субботу вечером. Женщины пьют меньше мужчин, но гораздо больше, чем женщины на Западе. Я видел, как глушат водку и четырнадцатилетние.
Иностранцу трудно долго прожить в России и не нажить болезнь печени. Русские на протяжении веков заливали иностранцев морем разливанным водки, почитая это верхом гостеприимства и одновременно притупляя способность гостей критически оценивать действительность. Барон Сигизмундцу Герберштейн, посол императора династии Габсбургов при дворе Ивана Великого, писал в 1526 г., что «русские прилагают все силы, чтобы споить своих гостей», изобретая все новые и новые тосты и выдумывая поводы для выпивки, если их даже нет. Гостю, который не решается пить или пьет мало и не присоединяется к русскому «Пей до дна», мрачно заявляют, что он оскорбляет хозяина, ибо русские считают делом чести упоить иностранца, особенно американца, до того, что тот валится под стол. Я убежден, что за три года моего пребывания в России я выпил больше спиртного, чем за все остальные годы жизни.
Случилось и мне, правда, всего один раз, напиться до бесчувствия, но зато я постиг одну важную особенность русской жизни. Это было в Бухаре; такси, которое везло нас с Энн, сломалось, и двое научных работников — армянин и узбек — любезно предложили подвезти нас. В дороге последовало приглашение на ужин — попробовать узбекский плов. Но когда мы пришли на этот ужин, стало ясно, что цель собравшихся — выпить с американцем. Собралось полдюжины мужчин, все — преподаватели местного пединститута. Они пришли без жен, и Энн была единственной женщиной. Мы уселись за стол, на котором уже стояло шесть или семь бутылок. Один из них отказался от выпивки, поскольку ему предстояло вести машину; отказалась и Энн. Трое мужчин постарше решили пить коньяк. Я быстро прикинул, что нам остается четыре бутылки водки (две кварты шотландского виски) на троих — на меня, маленького армянина и красивого мускулистого молодого узбека, который провел весь день на уборке хлопка (институт, где все эти люди работали, был закрыт на шесть недель, и все студенты и преподаватели были отправлены на уборку хлопка). Обычно, когда ешь, меньше пьянеешь, и вообще за едой все-таки пьют медленнее, но тут стол был обескураживающе пуст, если не считать нескольких плиток шоколада, нескольких маринованных помидоров и блюда с зеленым луком. Армянину не терпелось выпить, и он не хотел ждать, пока будет готова еда. Чтобы оттянуть время, я заговорил с одним из присутствующих о его детях, но вообще отказаться пить было совершенно невозможно. Мы выпили за нашу встречу, за советско-американскую дружбу, за мир, за разрядку напряженности, за наших женщин, за рекордный урожай хлопка. Тут мускулистый молодой узбек дал мне блаженный роздых, начав декламировать наизусть отрывки из Омара Хайяма, и я все еще надеялся, что принесут еду. Я не люблю помидоры, но ничего другого не было. Старики неторопливо потягивали свой коньяк, но мои собутыльники требовали «пить до дна» в доказательство дружбы. Я еще чувствовал себя хорошо, пока мы пили за наших детей, за всех детей на земле, за то, чтобы наши дети никогда не воевали друг с другом, за двоюродных братьев армянина, которые, по его сведениям, жили в Сан-Франциско, за Армению, за Никсона, за Брежнева, за домашнее вино, приготовленное хозяином дома (приторно-сладкий напиток, никак не сочетающийся с выпитой нами водкой), и уж не помню за что еще. При этом разговор явно носил все черты бессвязного пьяного бреда, как в романах Достоевского, но я, словно истый пьяница, уверял свою жену, что совершенно трезв. Два моих собутыльника говорили теперь со мной «по душам». И когда, часа три спустя, наша полная хозяйка-узбечка появилась, наконец, со знаменитым пловом, вся водка была выпита, и мы дошли до такого состояния, что никто, кроме Энн, есть уже не мог.
Водка — и это подтвердит вам любой русский — обладает замедленным действием, поражая мозг с внезапностью гильотины, отделяющей голову от тела. Меня такой удар настиг уже на улице, когда мы пытались поймать такси, чтобы ехать домой (непьющий водитель исчез вместе со своей машиной). В соответствии с русской традицией оба моих собутыльника, убежденные, что они нашли во мне брата по духу, упорно желали проводить меня. Они битый час прождали около нашей гостиницы, а я в это время бродил по городскому парку в надежде протрезвиться, до тех пор, пока два офицера милиции не проводили меня с Энн обратно к гостинице, которая к тому времени была уже заперта на ночь. Не без труда удалось нам добиться, чтобы дверь открыли, после чего оба моих собутыльника и милиционеры отправились за нами до нашего номера, где и произошла довольно бурная сцена. Дело кончилось тем, что милиция вывела обоих моих незадачливых приятелей вон. Следующий день прочно врезался мне в память. Водка обладает счастливым свойством: после выпивки у вас не болит голова и не тошнит, как от других напитков, но она полностью выбивает свои жертвы из колеи. Когда я наутро встал и, чтобы окончательно проснуться, плеснул, как обычно, себе в лицо холодной водой, я ничего не почувствовал. Мое лицо оставалось окаменевшим. Мы непременно должны были лететь в тот день в Самарканд, но я провел весь день в постели. Я не чувствовал себя больным, но был абсолютно беспомощен, неспособен к действию. Я был просто потрясен этим парализующим, опустошающим действием водки. Я никогда, ни раньше, ни потом, ничего подобного не испытывал. В данном случае я оказался в таком беспомощном состоянии некоторым образом по неведению, но и маленький армянин, и красивый молодой узбек с самого начала и совершенно сознательно стремились привести и меня, и себя в это состояние полной деградации, и миллионы людей в России пьют именно так.
V. ЖЕНЩИНЫ
Освобождение, но не эмансипация
Мария Федоровна Макшеева — высокая представительная женщина лет под пятьдесят, внешним видом напоминающая Этель Мерман, но в русском варианте, любительница душещипательных романсов времен ее молодости. У нее решительный подбородок, крепкое рукопожатие, широкая улыбка и доверительно-общительная манера держаться — одновременно властная и дружеская. Меня познакомил с ней в Мурманске (арктический порт, известный как база для союзнических транспортов в годы Второй мировой войны) Николай Беляев, редактор газеты «Полярная правда» — местного органа Коммунистической партии. Беляев явно благоговел перед этой женщиной.
Как любой иностранец, немало поездивший по Советскому Союзу, я встречался со многими «показательными» женщинами, занимавшими высокие общественные посты — это и заместитель председателя Совета Министров Грузии, и председатель Верховного Совета Якутии, и председатель Комитета в защиту мира в Москве, и профсоюзный лидер в Латвии. Многие из них являли собой типичный пример советского очковтирательства: женщины номинально занимали высокие посты, но реальной власти не имели. Однако Мария Федоровна действительно была одной из самых замечательных деловых женщин, каких я встречал в СССР, потому что на нее была возложена подлинная ответственность, и она обладала подлинной властью.
Мария Федоровна сумела не только вырастить своих сыновей, которые теперь служат в Мурманском рыболовецком флоте, но и проложить себе путь на самую вершину мурманской иерархии, став директором Рыбкомбината, где под ее началом работает 4500 человек. Она является членом горкома, фактически управляющего городом. Внешне (черные волосы, стянутые в пучок, скромные золотые сережки и строгое платье цвета морской волны) она совершенно не похожа на очаровательных американских феминисток типа Глории Стайнем, но она близка им по духовному складу. В Америке ее назвали бы сильной личностью; и эта женщина обладает всеми чертами, действительно отвечающими такой характеристике. Ладная, энергичная, деловая, умная, наделенная сильной волей, она является воплощением тех русских женщин, которые в послевоенные годы, когда в России ощущалась острая нехватка мужчин, смело пошли на производство и достигли командных постов, что даже для того сурового времени было нетипично, так как начальниками все равно обычно оставались мужчины. Меня поразило, что она чувствовала себя гораздо более уверенно, чем многие мужчины, с которыми мне доводилось встречаться в Советском Союзе; в отличие от большинства официальных лиц, окружающих себя толпой помощников и заместителей на любой встрече с иностранцами, она беседовала со мной одна.
На мой вопрос о том, как ей удалось попасть на руководящую работу, где, как правило, одни мужчины, она отвечала с широкой улыбкой, открывавшей два ряда великолепных зубов: «Да ведь не так уж и трудно руководить мужчинами». Она со смехом рассказывала, как на банкетах, где она бывала единственной женщиной среди мужчин-начальников, крупных руководителей, при ней иногда произносили тосты за женщин, которые ждут своих мужей дома. С достаточной долей лукавства она предлагала контртост, напоминая этим мужчинам, что не все женщины сидят дома. Мария Федоровна считает вполне естественным, что женщина зарабатывает 800 долларов в месяц, занимая пост директора рыбоперерабатывающего завода. «Восемьдесят пять процентов наших рабочих — женщины, — говорила она, — как же во главе такого завода не стоять женщине?» До нее директором тоже была женщина, но раньше завод всегда возглавляли мужчины. Она добродушно поддразнивала меня и Беляева, говоря, что нам было бы очень трудно работать на ее заводе, потому что требования у нее очень высокие. Согласно кивая головой, Беляев подтверждал, что она — строгий директор.
[20] Площадка с асфальтированным или деревянным полом для катания на роликовых коньках. — прим. ред.
[21] Парк развлечений в Нью-Йорке. — прим. ред.
[22] Страстные любители (исп.) — прим. ред.