«Что же вы не сказали, мистер Поттер, — вновь на чужом лице расцвела вежливая улыбка, натренированная, похоже, за многие годы практики. — Увы, но Драко уехал несколько часов назад и вернётся только в понедельник. У вас нет его номера?»
«Есть, — еле выдавил я из себя и, заметив немой вопрос, всплывший на чужом лице, добавил: — Просто думал, мало ли он сейчас дома, и это я такой… невнимательный».
Я понимал, что не имею права расспрашивать его о Риддле, — меня никак не касалось то, как Том проводит этот вечер, где и с кем, — и еле сдержал вертящийся на кончике языка вопрос, стиснув зубы и до привкуса крови прикусив щеку изнутри. Однако дыра внутри с каждой секундой становилась всё прожорливей, а мысли — мрачнее. Ощущение, что меня предали, не покидало. Наоборот, оно становилось плотнее, тяжелее и занимало всё больше места в моём сердце, хоть разумом я и понимал, что о предательстве речи идти не могло, когда двух людей не связывали никакие узы. А меня с Томом, кроме собственных чувств и желания ответной симпатии, не связывало ровным счётом ничего.
По возвращении домой я был рад, что Гермиона и Рон не стали задавать наводящих вопросов и отвлекали за ужином разговорами о самом экзамене и шутками о теряющем сознание Роне и внезапно заботливом Питере. Я смеялся, но не мог не понимать, что смеюсь ради вида, ради спокойствия друзей, но мыслями весь там — в своих догадках, в своих сожалениях, в своей грёбаной любви.
Можно ли было считать собственный монолог вторым признанием? Вторым, которое тот проигнорировал, да ещё и нарёк «проблемой». Моей проблемой. Хотя в действительности так оно и было. Из-за того, что я воспылал к кому-то чувствами, я не мог навязывать их этому человеку, не мог требовать взаимности, не мог пренебрегать чужими интересами ради собственных. И он лишний раз это мне показал. Возможно, преподал второй урок. Конечно же, я не вчера родился и все эти «лекции» были излишними, но и своевременными, ведь именно сейчас мой мозг внезапно стал функционировать чертовски неправильно.
Вернувшись в спальню, я вновь окунулся в совсем свежие воспоминания — теперь и эта комната их хранила: скомканная простынь, всё ещё валяющийся в стороне телефон, едва сдвинутый стул, которого я не заметил, когда прижал Тома к стене. И всё это дребезжало, вибрировало, ныло, откликаясь внутри болезненными спазмами и одним-единственным вопросом: как он мог просто свалить куда-то после всего?
Упав на кровать, я вновь зачерпнул лопатой несколько пригоршней земли из собственной могилки, отправляя Малфою: «Ты где сейчас? Нам нужно поговорить». Однако ответ пришёл лишь спустя час: «Я занят. Вернусь в понедльник». Сухо и с ошибками — будто тот торопился.
«Чем занят?» — пальцы вновь покалывало, словно вместо экрана я касался колючего льда. И опять наступил период томительного, тоскливого ожидания, которое изматывало, нервировало, обновляло поток самых диких теорий, словно вокруг меня сосредоточение ебаных конспираторов.
В десять я засел около окна, распахнув треклятые ставни, и прилип взглядом к воротам, вспоминая, как с таким же волнением ждал летом Гелла, когда мне было одиннадцать и мы отправились к морю. Альбус привёз меня чуть раньше, ибо «неугомонное шило в заднице» (то есть меня) надо было скорее чем-то занять, а Геллерт должен был явиться вечером следующего дня. И начиная с обеда я прилип к окну, гипнотизируя взглядом дорогу; с замирающим сердцем ждал, провожая каждую проезжающую мимо машину, пока в отдалении не появился его белый Кадиллак. До сих пор помню, как выбежал, крича что-то деду, а Гелл тем временем уже остановился около летнего домика и выгружал продукты из багажника.
Воспоминание как появилось, так же мимолётно и померкло перед глазами, оставляя горькое послевкусие.
Глянув на телефон, я по-прежнему не обнаружил никаких признаков жизни от Малфоя. И это с каждой секундой злило меня всё сильнее, как и отсутствие шума мотора, отсутствие чужой машины, отсутствие Риддла. Тот не приехал ни в одиннадцать, ни в двенадцать, ни даже в час. Впрочем, не появился он и в воскресенье, а у нас, как назло, выдался свободный день. Выходной.
В ту ночь я не спал, а днём не мог найти повод, чтобы отвлечься. Мысли возвращались раз за разом к этой отсутствующей одновременно парочке, а в голове назревал очередной вопрос: как Люциус Малфой не провёл ещё параллели? Не сопоставил отсутствие сына и друга? Не понял, что между ними что-то есть и без признаний Драко? Как?
Возможно, он свыкся со скоростью, с которой его сын менял своих пассий, поэтому перестал их считать, а может, был наивным во всём, что касалось сына, хоть, на первый взгляд, таким Люциус вовсе не казался. Однако кто знает, что там в этом тихом омуте водится.
Если я думал, что мне было неприятно после экзамена, то всё воскресение я провёл в каком-то злостном беспамятстве, как будто меня лихорадило, бросало из стороны в сторону, от занятия к занятию, из комнаты в комнату. Смешно, но лишь недавно я ощущал себя любовником, теперь же моя роль сменилась на жену, оставленную дома, пока муженёк незнамо где шляется, развлекаясь на стороне. Блядь.
Отсутствие ответа от Драко только всё усугубляло.
К концу вечера мне было откровенно хуёво. Настолько, что Гермиона подумала, что я заболел на самом деле.
«Накаркал», — заявила она с хмурым видом и напоила меня разными порошками «от простуды». Вот только тоска была неизлечима, как и разбитое сердце, которые глухо отстукивало похоронный марш. Я даже начал драматизировать, как пересмотревшая мелодрам домохозяйка. Осталось только медленно опуститься на колени и зарыдать в голос под дождём, сетуя на несправедливость судьбы. В отместку же я засел на крыльце, выкуривая одну сигарету за другой, почти что физически ощущая тяжесть кругов под глазами.
Что же такое ревность?
Это болезнь. Изнурительная, затяжная, иногда неизлечимая. Возможно, если я переболею ею, то пойду на поправку. Быть может, эта болячка воспалится, следом иссохнет, покрываясь коркой, и отвалится, оставляя белёсый шрам. А возможно, я просто погибну от заражения. Исход нельзя было предугадать, так как чувства не поддавались контролю. А сейчас именно они диктовали мне правила, а не я — им.
Мои надежды на понедельник не оправдались. Вместо положенной работы, нас встретил Люциус Малфой и сообщил, что мы едем на экскурсию к миндалевым и фисташковым рощам. Гермиона, разумеется, была вне себя от счастья. Я же ещё больше помрачнел, потому что изменение в программе означало одно — Риддла по-прежнему нет дома. Видимо, Рон сразу понял, в чём дело, потому что взял на себя роль любопытного зеваки:
«А мистер Риддл уехал в командировку?»
Люциус покачал головой, а его неизменное нейтрально-вежливое выражение лица оставалось абсолютно нечитаемым:
«Нет. Вам не стоит волноваться, он вернётся к обеду, и завтра вас ждёт менее приятное времяпрепровождение, чем наша сегодняшняя прогулка».
На этом Рон остановился, видимо, постеснявшись детально расспрашивать. Я же словно воды в рот набрал, не мог выдавить из себя и слова. Стоило услышать, что тот вернётся к обеду, как сердце сделало радостный кульбит, а следом было погребено где-то в желудке под тоннами тревог, страхов и неуверенности.
Мне не было за что зацепиться, чтобы хоть как-то успокоить себя. Ответ Гермионы о клубе не дал мне никаких надежд, но и не разрушил теплившийся огонёк.
«Он отходил на пару минут позвонить», — ответила та, пожав плечами, словно не придавая этому судьбоносному повороту в моей жизни никакого значения. Разумеется, ведь я ни с кем не делился ни произошедшим, ни своими подозрениями. Вот только эти несколько минут опять же не давали никакого ответа — Гермиона не считала, сколько именно, а я понимал, что за две-три минуты Риддл просто не смог бы меня отыскать, разве что у него был встроенный «Гарри радар». Поэтому последняя ниточка была утеряна, ибо Кассандра также оборвала свою: «Ты меня обнимал, я тебя обнимала. Мы были пьяны, танцевали… Так в чём проблема, Гарри?» В тот момент мне захотелось пульнуть телефоном в стену, а желательно самому убиться об эту самую стену и решить этим все насущные проблемы, но Риддл не простит мне следов крови на СВОИХ обоях.
Я окончательно сформировался, состоя целиком и полностью из домыслов, теорий и подсказок интуиции — которая, впрочем, могла тоже перегореть под влиянием чувств наравне с клетками головного мозга, — а также из затаённой обиды, злости и смертельной тоски. И пока друзья слушали размеренную речь Малфоя-старшего, который, словно гид в музее, вёл своё повествование, я погружался в самого себя. И погрузился настолько глубоко, что не заметил ни палящего солнца, которое проклинал Рон, ни того, что уже сижу дома и вяло пихаю в рот бутерброд, ни того, как Гермиона скачет по дому, выбирая купальник и что-то мне говорит. Ибо наступил период Геенны огненной, упомянутой Питером.
Наступило время воспользоваться нашими новыми привилегиями.
И я даже позволил себя отвести к бассейну, лишь чтобы засесть на шезлонг и тупо уставиться в одну точку. Наверное, мне и алкоголь-то был не нужен, чтобы добиться эффекта этиловой комы.
Друзья волновались — я видел это; видел, что недостаточно хорошо изображаю позитив, да они и не требовали сего героизма от меня, но разговор по душам сейчас мне был не нужен. Потому я сначала отказал Рону, когда тот пристроился на крыльце и долго молчал, дожидаясь, когда же я начну слёзно изливать душу, а затем и Гермионе, которая подошла к этому с другой стороны, — она написала мне письмо, считая, что, возможно, мне так будет легче поделиться наболевшим. Ни то ни другое не сработало просто потому, что слова из меня ну никак не хотели лезть, словно в тот вечер, признавшись ему, я выговорился на год вперёд. А вот их поведение из ряда «ничего особенного не случилось», напротив, помогало мне. Помогало отвлечься, находя в чужом отражении воплощённую в реальность истину, что жизнь хочешь-не хочешь, а продолжается.