Костоев пошел на риск, и этот риск оправдался. Это был триумф, но сопровождался он тревожными думами. Сколько Гавриловых в стране ожидают казни за убийства, которых они никогда не совершали?
Но постоянно думать об этом он не мог — он бы сошел с ума. Иной раз ему хотелось все забыть и просто прогуляться по проспекту Мира, главной улице Владикавказа, наслаждаясь сумерками я жизнью заполненных людьми тротуаров. Именно так шел он однажды весенним вечером, когда неизвестно откуда появилась женщина и упала к его ногам. Она обняла его ноги и принялась их целовать. Вокруг немедленно собралась толпа.
Когда женщина поднялась, то Костоев увидел, что это Гаврилова. Из глаз ее текли слезы, она кричала:
— Слушайте, все слушайте! Этот человек спас мне жизнь! Я сидела в камере смертников, и он меня спас…
После этого каждый раз, когда Костоев замечал, что она идет навстречу, он переходил на другую сторону улицы.
Он не любил публичного поклонения. Сообщить шепотом о своей гордости сыну было одно, а тут — совсем другое. Он делал свое дело, потому что любил свою работу и ненавидел несправедливость, творимую той самой системой, которая должна нести ответственность за подобные действия.
Последним за период работы в Осетии у Костоева было дело о хищениях в системе плодово-ягодного виноделия. За него брались многие, но никто не мог установить метод хищения.
Было ясно, что присваиваются миллионы рублей, но никто не мог точно сказать, как это делается.
Костоев засел за книги по виноделию. Когда он изучил технологию изготовления вина, то понял, что теперь стоит взглянуть, как его делают на конкретном предприятии. Каждый год данное предприятие представляло накладные на покупку тысячи тонн яблок и получало в качестве возмещения миллион рублей. Он обнаружил, что на самом деле закупается всего лишь сто тонн яблок, а на остальные тонны махинаторы представляют фиктивные накладные и кладут в карман оставшиеся 900 000 рублей. Чтобы не было недостачи. комбинаторы выпускали фальсифицированные вина с добавлением лимонной кислоты. Расследование продолжалось полтора года; пятьдесят три преступника были осуждены.
Дело об убийстве старой женщины, рассматривавшееся коллегией, было первым делом, которое привлекло к Костоеву внимание Москвы, расследование по яблочному вину принесло ему дополнительную известность. В 1974 году он был переведен в Москву для работы в аппарате Генеральной прокуратуры России на должность следователя по особо важным делам.
Часть II
Глава 6
Чикатило был свободен. Все сомнения, посещавшие его в течение почти трех лет, прошедших между первым и вторым убийствами, теперь рассеялись. Все эти сомнения, все вопросы вытекали из возможностей выбора, который стоял перед ним, — признаться, раскаяться или продолжать. Но Чикатило сделал свой выбор тогда, в теплый сентябрьский вечер, на левом берегу Дона.
Хотя он и освободился от двойственности и сомнений, он, как ни странно — впрочем, странностью отличалось все его существование и все его поступки, — оставался натурой еще более двойственной, чем был когда-либо прежде.
Покорный и несексуальный муж, он стал теперь еще более покорным и несексуальным. Он делал все, что ни потребует его любимая Феня. Хотя не совсем. Она была здоровой женщиной — столь же общительной, насколько он был отчужденным, столь же разговорчивой, насколько он был молчаливым. Феня хотела постельных удовольствий гораздо чаще, чем тот один раз в три месяца, что казался совершенно достаточным для него. И это приводило к острым размолвкам.
— Жить с тобой — все равно что жить с глухой стеной. — говорила Феня.
— Твоя беда, — отвечал Чикатило, — что ты становишься толстой и ленивой. Что я должен — привести тебе племенного жеребца?
Андрей так никогда и не простил ей сделанного аборта. Он всегда говорил, что ему хочется иметь большую семью, а она настаивала на том, что они могут позволить себе не больше двух детей. Чтобы кончить спор, Феня спрашивала его, не стал ли он верующим. Но разве он не говорил ей, насколько ему была ненавистна сама мысль о том, что доктора копались в ней для того, чтобы убить их ребенка? С этого момента отношения между ними уже не могли оставаться прежними.
Его нельзя было упрекнуть в излишней похоти, что она заметила с самого начала, с той самой их брачной ночи, когда он сказал, «нуждается в ее помощи». Но она восприняла это как проявление его деликатности, его стыдливости и робости, и поначалу это ее даже привлекало. Его нельзя было упрекнуть ни в курении, ни в пьянстве, как многих других русских мужей. Он никогда не требовал ничего для себя, всегда довольствовался одной и той же одеждой; единственной слабостью его были газеты, хотя иногда он экономил даже и на них, посещая библиотеки. Он отличался простотой вкусов, обожал сырые яйца и селедку, был очень серьезным человеком, не позволявшим себе никаких развлечений, если не считать случайной партии в шахматы.
Никто не мог сказать о ее Андрее, что он меньше других вносит вклад в строительство коммунизма. Его статьи в газету произвели такое впечатление на редактора, что тот предложил ему перейти к ним на полную ставку обозревателя. В университете марксизма-ленинизма он более всего интересовался международными делами, государственной внешней политикой. Если кому-то захотелось знать, что происходит в мире, следовало спросить ее мужа.
И едва ли он, как отец, заслуживал какого-либо упрека. Он никогда не поднимал руку на детей. Даже никогда не повышал на них голос. И сам был счастлив, когда они из безграничного к нему уважения соблюдали тишину в то время, когда он, их папа, вечерами читает газеты. Конечно, иногда сын жаловался, что отец не интересуется красивыми и приятными вещами. Но Феня и не рассчитывала, что дети в их возрасте могут понять своего отца — интеллигентного человека, имеющего дипломы по русской литературе, строительству линий связи и марксизму-ленинизму. Им еще предстоит понять, каких успехов добился в жизни их папа, пройдя в одном поколении путь от крестьянина до интеллигента. От ужасного детства до мирной семейной жизни. Их дети родились в хорошие времена и не имели ни малейшего представления о том, что на самом деле означают слова «голод» и «война». Для людей, чье детство прошло на Украине во время нацистской оккупации, не было слов значимее, если не считать слов «жажда» и «смерть».
Он был человеком, который знал и любил детей. Пожалуй, иногда он даже слишком их любил, как обнаружилось в семидесятые годы, когда говорили, что он пристает к девочкам. Это не имело никакого смысла — он был слишком слаб, чтобы удовлетворить даже ее. Какие уж там у него оставались силы после супружеской постели? Конечно, он трогал некоторых из девочек так, как не должен был бы делать, — он согласился с этим. Но это было много лет назад, и, как говорится в пословице, даже на солнце есть пятна.
Чикатило перевернул газетную страницу, которая зашуршала в вечерней тишине дома. В октябре был убит Садат. Социалисты выиграли выборы в Греции. Дела промосковских коммунистов в Греции шли плохо, но, впрочем, этого следовало ожидать. 30 декабря в Польше был наконец наведен порядок.
В середине ноября Брежнев заявил, что из-за плохой погоды третий год подряд положение с продовольствием остается самой большой национальной проблемой. Брежнев выглядел все хуже, отекший от болезни и покрытый пятнами. Ходили слухи, что известная мистическая целительница Джуна регулярно посещает Кремль и что только ее могущество удерживает вождя в живых. И война в Афганистане не приводила ни к какой быстрой и очевидной победе, хотя и продолжалась вот уже почти два года. «Солидарность» разгромлена, и введено военное положение.
Чикатило хорошо спал. И хотя крики школьницы всплывали в памяти, эти воспоминания не могли толкнуть его к действию. Так проходил месяц за месяцем.
Ферментам души нужно было время для того, чтобы прорваться во второе «я» и трансформировать его опыт и структуру. Особенно в том случае, когда это второе «я» так разительно отличается от первого. Как бы два человека. Один бледнел от вида крови, другого она восхищала. Один сжимался от страха при виде шприца для подкожных инъекций, другой мог вонзить нож и вспороть живот. Один был беспомощен перед любым насилием, другой, мстя за оскорбление, отнимал жизнь.
Но оба этих «я» имели между собой много общего. У них была одна и та же память, одно и то же тело, одно и то же имя. Возможно, что существовал еще и третий Чикатило, который наблюдал за ними обоими и осознавал, что может быть любым из них. Чикатило делился как клетка, но все еще сохранял внешнюю оболочку единого целого.
И все это требовало времени. Дни измерялись для него, как и для всех остальных, работой, домом, сном. Хуже всего складывались дела на работе. Он снова начинал чувствовать себя униженным. Люди должны были узнать его и невзлюбить. Он не был хорош собой и никогда не глядел никому в глаза. Мужчинам, а особенно женщинам, не нравилось, как он стоит, положив руку на бедро. Было что-то женственное, отталкивающее в наклоне его плеч — даже в армии над ним смеялись и говорили, что у него фигура как у девушки. И чтобы убедиться, что насмешки не смогли умертвить его плоть окончательно, он тайком однажды убежал в лес и мастурбировал там до полного удовлетворения. Но его заметил сержант, и, когда Чикатило вернулся, солдаты встретили его громовым хохотом, награждая самыми постыдными кличками. А он даже не заметил сержанта, настолько был слеп. Глаза и гениталии вечно заставляли его страдать. Он долго не носил очки из боязни, что его будут звать «четырехглазым». Только женившись на Фене, он наконец набрался храбрости и заказал себе пару очков.
Но если люди снова начнут отравлять ему жизнь своими взглядами, насмешками и интригами, он уже не будет просто так молча сносить это, даже если не сможет ничего сделать немедленно — обиды всегда делали его молчаливым и вялым. Он стал мастером строчить письма с официальными жалобами. Как и всякое искусство, это имело, хотя и с мизерной пользой для автора, свое терапевтическое воздействие.
Первое свое письмо с жалобой он написал еще во время службы в армии, протестуя против того, что офицер ударил его по лицу, хотя, как признавался сам Чикатило позднее, оплеуха была лучшим способом стереть идиотскую улыбку с его лица.