Наш взгляд на средневековую Европу будет шире, чем тот традиционный, который был изложен выше (справедливости ради и к чести современных медиевистов, они это признают, однако все равно предпочитают сосредотачивать свое внимание на том, что им хорошо известно, и это достаточно распространенная проблема). В этой книге речь пойдет о королевстве Русь, которое я включаю в состав Европы. Однако нужно понимать, что те же самые аргументы можно привести и для Венгрии, Польши и т. д. В данной работе я хочу доказать взаимозависимость Руси с остальной Европой392. Изучив брачные и религиозные связи, мы получим картину, в которой Русь предстанет неотъемлемой частью средневековой Европы. Затем на этой основе будут обсуждаться вопросы, касающиеся титула правителя Руси, названия политии, а также важность этих проблем для Европы в целом.
Династические браки. Наиболее простой способ доказать, что Русь была частью средневековой Европы, – это взглянуть на фактические, физические связи между Русью и средневековой Европой. Правящие династии, как это хорошо известно из современной истории, всегда глубоко взаимосвязаны, и начало этой взаимосвязанности было положено в Средневековье. Я приведу три примера династических браков русских княжон (princesses) с представителями европейских правящих домов. Эти три брака являются всего лишь примерами куда большего количества династических браков, соединявших Русь с остальной Европой393. Стоит помнить, что браки такого уровня были не просто союзом мужчины и женщины, они заключались в ходе переговоров, в которых часто участвовали священнослужители высокого ранга. Невеста не только привозила с собой приданое, вместе с ней прибывала ее свита, люди, которые говорили на ее языке и которые служили ей в качестве помощников, консультантов и защитников, а также выполняли многие другие обязанности. По сути, каждый такой брак представлял собой посольство, которое прибывало прямо в спальню иностранного правителя.
К примеру, Агафья, также известная как Агата, была дочерью Ярослава Мудрого (ум. в 1054 г.), одного из величайших правителей Руси середины XI в. Вероятнее всего, она была старшей дочерью и первой на выданье. Ярослав же, как известно, частично обязан своей славой и величием склонности давать приют представителям правящих семей, особенно детям, которые были по тем или иным причинам изгнаны со своей родины. Пока они жили при его дворе, Ярослав часто организовывал их браки с членами своей семьи. Это был риск, но, если иностранный принц возвращался на родину и начинал править, одна из дочерей Ярослава становилась королевой.
В случае с Агафьей все начиналось именно таким образом. В начале XI в. Кнуд Великий (ум. в 1035 г.; король Дании, Норвегии и Англии. – Пер.) захватил Англию и изгнал сыновей предыдущего правителя Эдмунда и Эдуарда. Кружным путем принцы добрались до Руси, где Ярослав предоставил им убежище, а также выдал Агафью замуж за Эдуарда, который известен в современной историографии под именем Эдуард Изгнанник. Эдуард и Агафья покинули Русь в сопровождении сестры Агафьи Анастасии и ее мужа Андраша (ум. в 1060 г.), который возвращался в Венгрию, чтобы занять трон. В 1054 г. Эдуарда и Агафью призвал в Англию король Эдуард Исповедник (ум. в 1066 г.), который надеялся, что Эдуард станет его наследником и продолжит линию уэссекских королей, которую сверг Кнуд и которая затем была восстановлена Эдуардом Исповедником. К несчастью, по прибытии в Англию Эдуард Изгнанник умер при загадочных обстоятельствах. Овдовевшая Агафья уехала в Шотландию, где нашла убежище для своей семьи и выдала свою дочь Маргарет за шотландского короля Малкольма III (ум. в 1093 г.). И хотя этот брак не достиг поставленных Ярославом целей и его дочь не стала королевой Англии, план почти сработал. Для нас же важно, что этот случай доказывает взаимосвязь Руси с одним из столпов традиционной средневековой Европы – Англией. Агафья вышла замуж за английского принца, родила от него детей, и эти дети продолжили традицию династических браков. Так, например, его внучка стала королевой Шотландии, а правнучка, дочь Маргарет и Малкольма III, стала королевой Англии. Кроме того, сын Агафьи и внук Ярослава Эдгар Этелинг сражался с Вильгельмом Завоевателем (ум. в 1087 г.) в союзе со своим наполовину русским кузеном королем Филиппом I Французским (ум. в 1108 г.). Как и в случае с Агафьей, Кнуд Великий невольно способствовал и другому браку. В 1030 г. армия Кнуда разбила армию будущего святого, короля Норвегии Олафа (ум. в 1030 г.). В результате многие сторонники Олафа покинули Норвегию, в том числе его младший брат Харальд, который бежал на Русь и укрылся у Ярослава и его жены Ингегерды, которая была шведской принцессой и чья сестра была замужем за королем Олафом Святым. Харальд не задержался в Киеве, но здесь возникла его связь с одной из дочерей Ярослава – Елизаветой. Затем Харальд отправился в Византию, где служил в варяжской гвардии, отличился в многочисленных сражениях, а добытые деньги и ценности отправлял на хранение Ярославу. В конце концов он и сам вернулся на Русь, как сообщает нам скандинавская скальдическая песнь, записанная в «Хеймскрингле» («Круге земном»), – из-за любви к русской женщине. Вернувшись, Харальд женился на Елизавете и отбыл в Скандинавию в попытке захватить трон Норвегии или хотя бы разделить власть со своим племянником Магнусом (ум. в 1047 г.). Елизавета уехала с ним и стала ключевой фигурой в его планах, поскольку по прибытии в Скандинавию он использовал ее семейные связи, приписав их себе, чтобы выстроить отношения с другими правителями, включая короля Дании Свена Эстридсена (ум. ок. 1076 г.). Эти связи, а также его личные отношения с Магнусом принесли плоды, и он стал соправителем страны. Елизавета всегда путешествовала со своим мужем, даже после того, как родила детей. Она отправилась с ним и в судьбоносный поход на север Англии в 1066 г., в котором Харальд, прозванный Хардрада (Суровый), был убит. Брак Елизаветы был авантюрой Ярослава Мудрого, но он сработал. Его дочь стала женой одного из наиболее известных скандинавских королей в Европе, человека, который сражался на Руси, в Византии, Скандинавии и Англии и почти покорил последнюю. И Елизавета была не последней русской женщиной, которая вошла в скандинавскую правящую семью.
Последний союз, который я хочу обсудить, касается сразу двух династических браков. И это обсуждение будет введением в следующий раздел, в котором будут рассмотрены религиозные взаимосвязи. Евпраксия была дочерью Всеволода Ярославича, правителя Руси с 1078 по 1093 г. Одной из целей Ярослава, отца Всеволода, было создание династических связей с могущественной Германской империей (German Empire). Однако несмотря на его успехи в заключении династических браков с представителями правящих семей Византии, Англии, Франции, Венгрии, Польши и Норвегии, он так и не сумел создать связей с Германской империей. Только в правление Всеволода сложились условия для осуществления этого брачного союза. В начале 1080-х гг. германский император Генрих IV (ум. в 1106 г.) боролся с папством за инвеституру (подробнее мы обсудим этот вопрос в следующем разделе). Альянс с Русью выглядел желательным, поэтому Генрих IV и Всеволод организовали династический брак Евпраксии с одним из подданных Генриха, маркграфом Саксонской Северной марки Генрихом III Длинным (ум. в 1087 г.). Сам Генрих IV был в то время женат, а потому недоступен для заключения династического брака. Кроме того, Генрих III куда лучше подходил по возрасту для молодой Евпраксии. Прибытие Евпраксии было отмечено из-за роскоши и огромного обоза, который прибыл с ней из Руси, что указывало на внушительную свиту. Вскоре после свадьбы Генрих Длинный умер. Бездетная, а потому никак не связанная с владениями мужа, Евпраксия недолго оставалась вдовой. Вскоре умерла жена Генриха IV, и он женился на Евпраксии. В 1089 г. Евпраксия была коронована как императрица Германской империи. Брак не был удачным, но в тот момент Евпраксия была самой высокопоставленной и заметной русской женщиной в средневековой Европе (это особенно верно, учитывая, что королевы Руси происходили из других европейских стран – жена Ярослава была из Швеции, жена Всеволода – из Византии). Брак был частью политики Генриха IV по созданию союза с Русью для борьбы за инвеституру, и тот факт, что брак был неудачным, также связан с этой борьбой.
Пробыв в браке лишь несколько лет, Евпраксия выступила против мужа, поддержав римского папу Урбана II (ум. в 1099 г.), противника Генриха IV. Евпраксия выступала на многочисленных собраниях епископов и, наконец, на папском соборе в Пьяченце в 1095 г. Везде она говорила о том, что Генрих с ней плохо обращается, а также прославляла доброту, великодушие и святость папы (все эти речи писали за нее папские пропагандисты). Свою жизнь Евпраксия закончила монахиней на родине, где она и умерла в 1101 г. и была похоронена в Печерском монастыре – наиболее почитаемом месте Руси. И хотя ее брак не сработал так, как рассчитывали Генрих IV и Всеволод, он, без сомнения, укрепил положение Руси на средневековой европейской арене, а сама Евпраксия стала представителем своей семьи и Руси в целом.
Все эти браки, если их рассматривать в совокупности, демонстрируют взаимосвязи русской правящей семьи, которую ученые называют Владимировичи или Рюриковичи, с другими европейскими династиями394. Женщины были основой этих связей, сплетая европейские правящие дома воедино с помощью родственных связей.
Средневековое христианство. Власть христианской церкви была одной из определяющих черт средневековой Европы. Однако представления о всемогущей церкви не совсем верны, по крайней мере если мы говорим об XI в., так же как и представления о расколе между католической и православной церквями. Конечно, и до 1204 г. существовали разногласия между патриархами Константинополя и папами Рима, однако и сами церкви, и их последователи были во многом связаны общностью вероисповедания. Для нас это означает, что Русь не ориентировалась на Византию и, таким образом, не противостояла Риму и Римско-католической церкви. Все они были частью одного большого христианского мира, в котором молились единому Богу посредством единых, общих обрядов и ритуалов. В дальнейшем я приведу три примера религиозного взаимодействия Руси и папства, начиная с христианизации Руси, продолжу рассказом об одном конкретном церковном празднике и завершу проблемой борьбы за инвеституру, о которой говорилось выше.
В 988 или 989 г. правитель Руси Владимир (ум. в 1015 г.) перешел в христианство, чтобы жениться на Анне Порфирородной, дочери одного византийского императора и сестре двух других. Когда он вернулся в Киев с Анной, он приказал жителям города креститься. Такова вкратце история крещения Руси. После этого церковная организация на Руси росла медленно. Во главе ее стояли византийцы, возглавляемые митрополитом, который располагался в Киеве. Однако с самого начала у Руси были также крепкие связи с папством. До своего крещения, осаждая Херсон, Владимир принял послов от римского папы, которые принесли с собой чудодейственные мощи святого Климента, одного из ранних пап. Этот ранний римский епископ был изгнан в Причерноморье и там умер. Его мощи были найдены столетия спустя Константином, известным позже как святой Кирилл (также его называют апостолом славян, поскольку он разработал алфавит для славянского языка). Возвращение мощей в Причерноморье в качестве подарка новообращенному правителю было жестом щедрости со стороны папства, а также, возможно, попыткой добиться от Владимира более тесных связей с Римом. Мощи остались на Руси и стали важной реликвией Русской церкви. За этим последовали другие посольства, но в конце X в. они не дали никаких результатов. Однако эти посольства не были концом контактов между Русью и папским престолом. Другое важное событие произошло в конце XI в., когда группа итальянских купцов «освободила» мощи святого Николая из Миры и увезла их в Бари, что на юге Италии. В Риме отпраздновали это событие, и папа Урбан II назначил праздник обретения мощей святого Николая на 9 мая. Однако это празднование было оскорблением Византии, поскольку именно из Византии купцы вывезли мощи, якобы опасаясь, что они находятся слишком близко к исламской территории. Таким образом, ежегодный праздник обретения мощей, установленный Урбаном II, так и не был отмечен в церковном календаре Византии.
Однако на Руси все обстояло иначе. Это праздник вошел в русский церковный календарь и отмечался 9 мая, как и во всем римско-католическом мире. Очевидно, он был введен после визита папского посольства в 1091 г., что означало продолжение тесных контактов между сторонами. Это посольство также привезло мощи на Русь. И хотя митрополит Киевский подчинялся не римскому папе, а патриарху Константинополя, Русская церковь имела хорошие отношения с Римом, что выражалось, в частности, в заимствовании праздников, несовместимых с праздниками византийской православной церкви. Эти связи дают нам понимание места Руси в глобальном мире европейского христианства.
Последнее свидетельство религиозной взаимосвязанности Руси и остальной средневековой Европы можно увидеть на примере борьбы за инвеституру, которая уже упоминалась в связи с браком Евпраксии Всеволодовны и Генриха IV. Суть борьбы сводилась к вопросу: кто будет иметь право назначить церковных иерархов – папа или светские правители. Папа Григорий VII (ум. в 1085 г.) начал это противостояние (а заодно и укрепление папской власти), отлучив Генриха IV от церкви за то, что тот постоянно самовольно назначал церковных иерархов. Эта борьба, которая началась в 1070-х гг., продолжилась до начала XII в. Нас интересует стремление Генриха IV привлечь на свою сторону в этой борьбе Русь, а также неудача этой попытки.
В своем стремлении одолеть Григория VII Генрих IV назначил своего папу (или антипапу, как его обычно называют) Климента III (ум. в 1100 г.), который пользовался поддержкой как в Германской империи, так и в других странах. Он также написал письмо митрополиту Киевскому, чтобы получить поддержку Русской церкви (параллельно велись переговоры Генриха IV с Всеволодом Ярославичем о заключении династического брака). И хотя митрополит решительно отверг предложения Климента III, сама попытка была важна, поскольку продемонстрировала, что Русь – это одно из государств, наряду с Францией, Польшей и Англией, которые антипапа пытался привлечь на свою сторону. При этом он не рассматривал Русь как нечто относящееся к другой сфере влияния. Однако история на этом не заканчивается. Когда Евпраксия Всеволодовна ушла от своего мужа, она приняла сторону папы в борьбе против него. Она ездила по всей Европе, выступая на собраниях епископов, рассказывая о грехах своего мужа, а также о величии папы (к тому времени им стал Урбан II). После того как Евпраксия сменила сторону, папство получило преимущество в борьбе за инвеституру. Это тем более важно, если верить тому, что она также переманила одного из сыновей Генриха IV от первого брака на сторону папы. И если мы представим, что Русь не была частью средневековой Европы, как традиционно утверждается, то эта история никогда бы не произошла. Но тем не менее она случилась. И Евпраксия, которая была германской императрицей и выступала от лица римского папы, не стала на родине отверженной из-за союза с Римской церковью.
Напротив, она стала монахиней после смерти своего мужа и была похоронена в одном из наиболее почитаемых мест Руси, а также часто упоминалась в источниках, которые обычно говорят только о мужчинах. Все это говорит о том, что в то время не было никакого религиозного противостояния с Западом. Напротив, Евпраксия удостоилась торжественного погребения за то, что достойно представляла Русь и свою семью.
Эти примеры демонстрируют глубокую религиозную взаимосвязь европейских стран, особенно Руси и папства. Традиционно эти связи упускают из виду, в результате чего не только Русь выпадает из поля зрения, но и значительные отрывки информации о том, что и как могло происходить в каждой из этих ситуаций. Борьба за инвеституру – это наиболее яркий пример, поскольку он фигурирует во всех учебниках по средневековой истории, но Русь в связи с ней никогда не упоминается, несмотря на огромную роль Евпраксии. Включение же Руси поможет лучше представить, чем была средневековая Европа, какие события и почему там происходили.
То, что Русь была частью Европы, подтверждается не только приведенными здесь примерами. Важнейшие торговые пути связывали Русь с Византией на юге и Скандинавией на севере, Польшей, Венгрией и Германской империей на западе. Особое значение, в том числе уже и в XII в., имела балтийская торговля. Из итальянских городов на Русь прибывали ремесленники и специалисты. Лучшие мастера-мозаичники приезжали из Византии. Пользовались и услугами архитекторов из Германской империи. Таким образом, связи, которые показаны здесь, – это всего лишь верхушка айсберга, но и этого хватит для представления нового подхода к средневековой Европе.
Новый взгляд на Европу. Создав новую, расширенную картину средневековой Европы, хотя бы и в виде наброска, мы можем увидеть, что она существенно отличается от традиционных представлений. Я надеюсь, необходимость такой новой картины очевидна. На примере борьбы за инвеституру было показано, как обращение к Руси и русской политике того времени помогает создать расширенную, более интересную и точную картину событий. Оказывается, в этих событиях участвовали не только Германская империя и папство, но и практически вся Европа, как Запад, так и Восток.
В оставшейся части книги мы более подробно поговорим конкретно о титулах. Титулы – это важный индикатор статуса. Например, когда мы перечисляем людей, титулы становятся способом ранжирования и определения наиболее могущественных среди друзей, врагов, союзников и соседей. Титул правителя Руси не является исключением, а потому так же важен. Таким образом, убедившись, что Русь была неотъемлемой частью Европы, мы двинемся дальше в нашем изучении титулов русских правителей в контексте средневековой Европы как целого.
Глава 3
Историография перевода титула «князь»
Традиция перевода термина «князь» английским словом prince или duke возникла не на пустом месте. Переводы, как и исторические документы, – это продукт своего времени и переводчиков. Если анализировать проблему перевода этого титула, то необходимо понять, что стало причиной перевода термина «князь» как prince или duke и как это исправить. Нужно также иметь в виду два фактора, которые усложняют ситуацию: во-первых, это распространенность и общепринятость такого варианта перевода и его использование в современной историографии, что также поможет нам оценить масштаб задачи по изменению перевода этого слова. Во-вторых, перевод термина «князь» как prince или duke верен для некоторых исторических периодов, но только не для того, который затронут в данной работе.
В середине XVI в. британские купцы, искавшие новые, удобные и легкие, пути в Центральную и Южную Азию, начали пользоваться восточноевропейскими речными системами, расширяя при этом свои контакты с московским (или русским, в некоторых современных работах) правителем. Они обнаружили государство, возглавляемое «царем», который был окружен другими членами своей семьи, которые помогали ему управлять страной и имели титул «князь». Джайлс Флетчер в своей книге «О государстве русском» дает одно из наиболее исчерпывающих описаний Московии того периода, которое будет использоваться здесь в качестве примера. В книге довольно подробно даны описания московского правительства, царя, правящих фамилий. О князьях (термин, который он использует) мы читаем: «Четвертую и низшую степень дворянства составляют лица, носящие название князей, но происходящих от младших братьев главных домов, будучи их потомками через многие поколения. Они не имеют никакого родового наследства кроме одного пустого имени или титула князя»395. В том же духе он продолжает и дальше, употребляя термины duke и kni-az в качестве синонимов396. Такое изменение в структуре власти, произошедшее между интересующим нас периодом и временем прибытия англичан в Московию, было результатом централизации, имевшей место в XIV в., в результате чего Владимировичи были полностью подчинены нескольким лицам, таким как правитель Москвы397. В результате произошли изменения в использовании титулатуры, аналогичные тем, которые ранее произошли в Западной Европе. Отныне все Владимировичи мужского пола титуловались «князьями», даже если они не владели городами, не занимали никаких должностей и не имели никакой власти. Для английских купцов и других приезжавших в Москву путешественников было очевидно, что царь был верховным владыкой, а князья – всего лишь второразрядными слугами, хотя и принадлежали к той же династии. Поэтому они обычно переводили титул «князь» как «герцог», применяя английский вариант иерархии дворянских титулов. Такой перевод был оправдан в то время, и в последующие века398. В XX в. перевод титула «князь» варьировался от duke к prince. Возможно, это было попыткой отделить недавнее имперское прошлое от более отдаленного Средневековья, хотя это лишь мое предположение. Несмотря на всю логику, большинство современных англоязычных публикаций, в которых речь идет о правителях Руси, используют термин prince. И хотя для Макиавелли «князь» (рус. «государь») был суверенным правителем, к XII в., если верить Оксфордскому словарю английского языка, такое понимание стало анахронизмом, и титул вместо этого стал использоваться для обозначения сына правителя (в английском языке prince – это и князь, то есть правитель, и принц, наследник трона. – Пер.) или вассала. Таким образом, перевод термина «князь» как prince или duke точен для XII и XIV вв., но он не соответствует более ранним периодам средневековой истории.
В современных англоязычных работах по истории средневековой Руси титул «князь» все еще переводится как prince. Два выдающихся слависта – Джонатан Шепард и Саймон Франклин – использовали такой вариант перевода в своей работе «Начало Руси» («The Emergence of Rus’»). Его же использует и Джанет Мартин, чья книга «Средневековая Россия» («Medieval Russia») используется во многих аудиториях. То же самое можно сказать и о работах специалистов, таких как Мартин Димник и Нэнси Колмэн. В этой книге мы предпринимаем амбициозную попытку изменить эту традицию. Возможно, это повлияет на тех исследователей, которые пишут о Руси, особенно на специалистов по XI–XII вв., а также на тех, кто упоминает ее в своих работах, на переводчиков и редакторов, которым приходится иметь дело с русской титулатурой.
В переводе скандинавского средневекового источника «Круг земной» под редакцией Эрлинга Монсена используется титул king («король») для определения статуса Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и Всеволода Ярославича, однако в примечаниях он уже исправлен на duke («герцог»)399. Джеймс Брандэйдж в своем переводе хроники Генриха Латвийского XIII в. высказывает еще более смелое мнение, заявляя: «Как и король Полоцка, король Герсики был русским князем», или ранее: «Владимир был русским князем, но не королем, как называет его Генрих»400. Монсен (слегка) и Брандэйдж (сильно) изменяют текст источников, чтобы изменить ранг русского правителя. В своем переводе «Хроники» Титмара Мерзебургского Дэвиду Уорнеру также пришлось переводить титул Владимира, крестителя Руси, а поскольку в тексте источника он назван «королем»401, Уорнер в предисловии также использует термин king, однако затем трижды использует в отношении Владимира титул prince. Эти переводы, сделанные крупными медиевистами, полностью меняют представление о титуле правителей Руси, которые упоминаются в источниках. Главной причиной этого, судя по всему, было желание переводчиков использовать «правильный», с их точки зрения, перевод титула, вместо «неправильного», который содержался в средневековых источниках. Стоит отметить, что они следовали традициям перевода, принятым большинством исследователей Руси, которые сознательно искажали титулы русских правителей, приведенные в источниках (rex или konungr), заменяя их более низкими. Эта редакторская ошибка создает у исследователей и студентов впечатление, что текст источника неверен и что на самом деле русские правители не были королями402. Следовательно, они не были равными правителям Англии, Франции, Венгрии и других европейских «королевств». Поэтому достаточно сложно создать точное представление о средневековом мире, поскольку ученые «исправляют» титулатуру, приведенную в источниках.
Изменение перевода термина «князь» для рассматриваемого периода довольно-таки сложно, что можно увидеть на приведенных примерах. Повторим, большинство как более ранних, так и современных ученых переводят термин «князь» терминами duke или prince403. Однако это не является свидетельством точности и корректности перевода. Скорее же некоей косности или инерции, а также результатом цитирования, которое лишь закрепляет неверный перевод (Маршалл Поу назвал это «порочным кругом цитирования»404). Эта глава, пусть и кратко, демонстрирует всю широту проблемы изменения этого перевода, а также тот эффект, который оно может оказать на науку. Также, возможно, это заставит ученых более критично относиться к переводу и использованию титулатуры средневековых правителей, а не просто использовать привычные варианты.
Глава 4
Титулатура и средневековые правители
Титулатура всегда была проблемной частью перевода (как в прямом, так и в переносном смысле) Средневековья на язык современности. Значение и использование титулов менялось с течением времени, появлялись и заимствовались новые, и поэтому наше современное их понимание крайне ограничено. В XXI в. короли, королевы и знать стали редкостью, что породило недостаток понимания нюансов титулатуры. С другой стороны, появился набор понятий, относящихся к термину «король», под которым стал пониматься монарх, единственный правитель территориального государства. Попытки раскрыть это понятие часто приводит к ложным параллелям и эквивалентам, которые влияют на наш анализ и понимание Средневековья. Однако я утверждаю, что такие исследования нужны. Нужно обозначить особые термины и концепты для лучшего понимания средневекового мира в его собственных терминах. В контексте разговора о сложностях перевода русской титулатуры будут приведены примеры из различных областей средневековой Европы, которые прольют свет на проблемы перевода терминов средневековой власти.
Поздняя Античность. Патрик Гири писал о проблеме исторического восприятия на примере того, как римляне видели своих соседей. Римляне, похоже, были реалистами в определении титулатуры своих соседей, особенно врагов, однако, тем не менее, старались понять «варваров» с точки зрения своих собственных концепций, а также втиснуть их в римское миропонимание405 (для контраста можно вспомнить византийцев, которые часто использовали для своих соседей архаичную терминологию, которая могла влиять на их восприятие). Например, когда алеманны напали на империю в середине IV в., их «возглавляли дядя и племянник, которые „обладали самой большой властью", пять королей рангом ниже/второго ранга, десять regales и множество представителей знати»406. Здесь мы видим властную пирамиду «варварской» конфедерации, которая также может послужить примером трудности перевода титулатуры. Мы, по сути, не видим монарха, зато в наличии дуальная структура лидерства, и эти двое неявно именуются королями. Ниже их расположены еще пять королей, но, как отмечает Гири, более низкого ранга, хотя титул у них такой же. Ниже их – regales, за которыми следует знать. Разобраться в этой запутанной ситуации сложно, особенно если мы не знаем деталей устройства этой конфедерации. У нас есть семнадцать человек с титулом, который приблизительно можно обозначить как «правитель», «властитель» или «владыка»: семеро имеют титул rex, еще десять – regales (видимо, младшие короли). Если бы вам потребовалось дать перевод этих титулов, с чего бы вы начали? Назвали бы вы упомянутых дядю и племянника «императорами» или «соимператорами», ведь они стоят выше «королей»? Возможно, так будет понятнее для нас, но отражает ли такой перевод историческую реальность? Ответ лежит в несколько иной плоскости, а именно том, что наше современное представление о «короле» как «монархе, правителе государства» должно быть модифицировано. Мы должны выработать более сложное и детализированное определение, которое бы точно описывало средневековые и более ранние реалии.
Скандинавия. Рассматривая средневековый период, можно заметить, что именно из северной части Европы происходят многие примеры проблемного перевода и использования титулатуры (возможно, из-за недостатка «римскости» в тех местах, однако мы не будем здесь вступать в дискуссию, чтобы не отвлекаться от основной темы). Эрик Кристиансен показал, что около 800 г. в Скандинавии было порядка сорока пяти человек, носивших титул «конунг»407.
Этот титул, чьим базовым значением является «правитель», имеет непростую историю перевода на английский язык. Отчасти это потому, что, как и в вышеизложенном примере, существовали конунги (konungar, мн. ч. от konungr), которые подчинялись другим конунгам. Наиболее ранний пример встречается в «Круге земном», одном из основных источников по средневековой скандинавской истории, в саге, рассказывающей о Харальде Прекрасноволосом (ум. ок. 932 г.), который был объединителем Норвегии. В саге несколько раз упоминаются конунги, которые находятся в сложных политических взаимоотношениях408. Хотя «Круг земной» является поздним источником, считается, что в нем содержится достаточно точное описание средневековой скандинавской политической структуры, включая титулатуру. Однако когда эти титулы переводятся на английский, конунги превращаются то в chiefs (вожди), то в kings (короли), в зависимости от предпочтений и интерпретаций современных историков, пишущих о положении конунгов в скандинавском мире по отношению к другим конунгам.
Андерс Винрот в своей книге поиграл с титулатурой, используя термин chieftain (вождь) для обозначения конунгов в источниках, но при этом называя датских правителей, в частности Годфрида, Горма и Харальда Синезубого, королями. Для Владимира, чьи потомки известны как конунги, он использует титул «великий князь» – Grand Prince409. Это, безусловно, один из способов решить проблему множества правителей разного уровня, которые в источниках носят один и тот же титул. Но все же здесь возникает и другая проблема, изложенная авторами работы «Viking Empires» («Империи викингов»): «Мы знаем имена некоторых ранних скандинавских правителей, но мы не знаем, в каких они состояли отношениях, как были связаны и как они взаимодействовали». Таким образом, чтобы четко и правильно понимать разграничения, которые делают Винрот и другие, нужно хорошо разбираться в различных властных взаимоотношениях. Даже в случае полного понимания такие изменения могут понизить статус одного правителя в сравнении с другим, если оба они носят один и тот же титул, поскольку положение и престиж были атрибутами правителя, но не обязательно титула.
Ирландия. По количеству правителей ирландцы могли бы посрамить сорок пять скандинавских конунгов и похвастаться «не менее чем 150 королями в любое время между V и XII вв…»410. На гэльском эти короли обозначались словом ri, которое наиболее близко латинскому rex411. Каждый ri правил своим народом/племенем, или туатом (tuath), отвечая за него и перед ним. Ирландские правовые кодексы и кодексы о статусе различают три типа правителей, однако они никак не определяют того, кого обычно называют верховным королем – ard-ri. Это привело к серьезным дебатам среди современных ученых о том, какую роль такой правитель мог играть412. В итоге был выработан следующий консенсус: монархии не существовало, и ard-ri всегда был в первую очередь правителем туата, но при этом стоял над другими rithe (мн. ч. от ri) Ирландии благодаря своему личному могуществу, а не законному праву. (Это может быть полезно и для понимания власти на Руси, поскольку много сил тратится на попытки отыскать систему, вместо того чтобы сосредоточить внимание на неформальных властных системах, касающихся контроля киевского князя над другими князьями.) Даже если оставить проблему верховного короля за скобками, в ирландской правовой системе четко прослеживается иерархия правителей, а кодексы о статусе четко показывают, в каких взаимоотношениях состоят эти правители. Но несмотря на ясные различия полномочий в гэльских титулах, на латыни все эти правители обозначаются как rex, независимо от статуса413. Такая традиция титулования начинает, по политическим соображениям, меняться в XVII в., когда была предпринята попытка создать идею ирландской монархии, уходящей корнями в прошлое, поэтому rithe низкого ранга стали восприниматься скорее как «вожди», а не «короли»414. Эта современная попытка пересмотреть титулатуру является примером проблемы, которая обсуждается здесь. Случай с Ирландией, как и, во многом, со Скандинавией, служит моделью для случая Руси, поскольку для того, чтобы верно перевести титул правителя и понять его функции, необходимо исследовать специфику контекста. В результате можно получить более вариативный перевод, который не будет сводиться только к «королям» и «вождям». Но такая противоречивая, сложная ситуация может более точно характеризовать положение дел той эпохи.