Путёвые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Просыпаюсь быстро, за полтора года наловчился. Прежде любил понежиться в постели, переводя будильник раз за разом. Теперь будильник в прошлой жизни, как и многое другое.

Пока мозг загружается, тело уже выскочило из-под тонкого одеяла в зелёную клетку. Оно не очень греет, но в отличии от распространённых здесь тёмно-синих мрачных покрывал, моё радует ярким цветом.  Когда-то я смог выменять его у соседа, добавив к одеялу тёплые носки. Чтобы не замерзать по ночам, поверх кидаю куртку.

В камере свежо, ещё чуть-чуть и было бы холодно. Быстро натягиваю комплект термобелья, белую футболку, шорты, шерстяные носки. Застилаю кровать, здесь её название – "шконка". Я недолюбливаю тюремный сленг. Но некоторые названия очень точно отражают местную жизнь. Вот и хлопают «на продолах» «кормушки», а "дубаки" будят сонных бедолаг.

Когда очередь доходит и до нашей двери, моя койка уже заправлена, я полностью одет и в руках держу письма на отправку. В квадратную «кормушку» заглядывает блондинка, с улыбкой докладывает, что утро нынче доброе. Я не возражаю и улыбаюсь в ответ.

Сосед продолжает дрыхнуть. Под ворохом одежды его совсем не видно. Те, кто сидят недолго, на утренние призывы не реагируют. Но если валяться под одеялом, дежурные начинают долбиться в толстую металлическую дверь, издавая громкие и неприятные звуки. Сосед - человек военный, и я кричу в его сторону: «Рота, подъем!»

Из-под груды китайского текстиля выглядывает китайская голова. Некоторое время сосед соображает, куда его закинула нелегкая, глаза сквозь узкие щёлки тупо оглядывают стены. Уж сколько раз я видел этот взгляд! Наконец сосед меня узнаёт и улыбается:

- Ни хао!

- И тебе не хворать.

Брови на жёлтом лице отсутствуют. Китаец зачем-то их сбривает.

Я протягиваю руку и включаю электрический чайник. В нашей бетонной клетушке со светло-розовыми стенами практически всё можно достать лишь протянув руку. Пять-шесть шагов от двери до койки соседа по узкому проходу между моим ложе и приваренной к полу партой со скамейкой - вот и вся жилплощадь.

Пока закипает чайник, я «принимаю ванну». Набираю в пригоршню ледяную воду - будь она немного холоднее и из крана сыпались бы кубики льда - и ныряю в ладони, ух! Не давая себе опомнится, повторяю экзекуцию несколько раз, смывая остатки сна в канализацию. Над рукомойником полочка из оргстекла, на ней гигиенические принадлежностями на две персоны: русскую и китайскую. Моя зубная щётка, как ветерана этой «хаты» - справа, им в туалет не упасть. Щётка же китайца периодически срываются в пропасть навстречу с «дальняком». Назвать жестяной конус с круглой крышкой как-то иначе невозможно.

Я всматриваюсь в тусклое, чуть больше ладони, зеркальце над полкой. Оттуда мне подмигивает вечно довольный чеширский кот.

Чайник щёлкнул. Сосед натянул на глаза шапочку и залез под тряпьё досматривать пекинские грёзы.

Наливаю в пузатую пластиковую чашку кипяток, солю воду. Пока она остывает, растираю ладони и вены на руках. Костяшками пальцев тру лицо, затылок, шею – разгоняю кровь, щиплю себя за уши, давлю пальцами в ладони. Зарядка. Минут через пять выпиваю тёплую воду – доброе утро желудок. Полгода тому назад я сидел с помешанным на здоровье пожилым китайцем. Тот решил жить минимум сто лет, и в свой полтинник выглядел лучше многих молодых. Я тут же перенял некоторые его хитрости и теперь им неукоснительно следую. Помню, что в обмен на древние знания я научил его ругаться матом.

Включаю телевизор. Он стоит на холодильнике прямо напротив «дальняка». Знаковое соседство. Переключаю каналы, ищу показания температуры за бортом. Скоро откроется «кормушка» и нас спросят, идём ли мы гулять. Я никогда не отказывался от прогулки, но у жителя Поднебесной шмотьё явно не рассчитано на русскую зиму.  Поэтому при ниже двадцати мы нос на улицу не высовываем, мёрзнем в «хате». Мои рассказы о Норильске с его "сорокетом" мороза на солнышке сосед принимает за научную фантастику. Сегодня пятнадцать. Я громко объявляю показания - китаец в ответ стонет. Это согласие.

Смотрю на постель, и мною овладевает искушение прилечь. Никто и ничто не мешает спать здесь хоть сутки напролёт, чем многие и пользуются, отсыпаясь за всю жизнь. Но я вредничаю. Чтобы здесь жить – нужна борьба. Для борьбы необходим враг. Я нашёл его в виде моей лени. Ежеминутное противостояние поддерживает тонус, что мне и требуется. Лень бессмертна, но её можно перехитрить, чем я, с переменным успехом, и занимаюсь.

Размышления прерывает лязг «кормушки». В неё заглядывает голова в очках:

-Гуляем?

-Конечно!

-На улице почти двадцать, - с сомнением говорит он, - точно идёте?

Я молча разворачиваю телевизор и тыкаю пальцем в экран. Улыбаюсь. «Кормушка» с треском захлопывается. Я его прекрасно понимаю. Чем меньше людей гуляет, тем скорее он освободится от тяжкой обязанности. Поэтому летом арестанты слушают рассказы об ужасах смога от горящих торфяников, осенью в прогулочных двориках хозяйничают ураганы, зимой, естественно, жуткий мороз.

Врубаю погромче музыкальный канал. Ради утренней побудки телик и держу, в остальное время он выключен. Китаец ворочается, завтрак на подходе, прогулка неотвратимо грядёт. Он бы и рад не идти, но кто его спрашивает? Да и всё равно теплолюбивый азиат мёрзнет в «хате» - его стена под окном чуть ли не покрыта инеем, а сквозняки "сифонят" из всех щелей.

Сосед плетётся к умывальнику, я сажусь на койку. Здесь один встаёт - второй садится. А ведь, бывало, жили на этих метрах и втроём. Китаец старше меня лет на десять, но ниже ростом и слабее. Суетлив, хитёр и трудолюбив как муравей. По вечерам поёт. Постоянно забываю сложное и смешное имя, поэтому зову соседа просто - товарищ китаец.

В коридоре послышался металлический лязг тележки – развозят завтрак. Смотрю в меню. Овсянка! Если добавить ложку мёда, то можно есть.

Питаюсь на своей койке. Разместиться вдвоём за партой сложно, да и привыкнуть к громкому чавканью возле уха никак не могу. Мои попытки перевоспитать взрослого человека, привив ему элементы простейшего этикета, с треском провалились. Он просто не понимает, как это - есть с закрытым ртом. Списываю на особенности культурных традиций.

Стук ложек об эмаль казённых мисок был недолог. Дверь открылась, приглашая на выгул. Товарищ китаец вскакивает, суетливо одевается, задевает свою миску с остатками каши, она с грохотом падает на пол. Он причитает, начинает собирать кашу. Мы с инспектором стоим и молча ждём. Дежурные привыкли ко всему, я медитирую. Наконец, натянув кое-как на себя вещи, товарищ китаец подскакивает к выходу. Я молча киваю ему на окно. Он бежит назад, лезет в ботинках на своё одеяло, дёргает форточку. «Хату» надо проветривать.

Мягко ступаем по коврам, тихо шелестит лифт – это Лефортово. Сегодня хороший день – нам достался самый большой дворик. В нём можно бегать по кругу, как на ипподроме. Пара километров трусцой, следом десяток Асан йоги и растяжка – на всё час. Радиорупор вещает об ужасах геморроя.

Сосед, в лучших традициях своей цивилизации, копирует мои действия. Поначалу я даже решил, что он дразнится, но нет, видно просто не хочет замёрзнуть. У него выходит коряво и смешно, но он серьёзен и старается. Когда-то я поинтересовался у него, почему в кино все китайцы занимаются у-шу, йогой или, хотя бы, карате, а в Лефортово все китайцы такие неуклюжие. Он ответил мне:

- Нас полтора миллиарда, и все мы разные.

А по мне, так на одно лицо.