Сказки и мифы Океании: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Центральное явление первобытного фольклора — сказания о «культурных героях» — первопредках. Составляющие основу этих сказаний этиологические мифы обросли разнохарактерным сказочным материалом; сами мифические культурные герои часто проявляют себя как плуты-трикстеры, глупцы-простаки; священное, героическое и комическое сплетено в этих образах в нерасчленимом синкретическом единстве. С другой стороны, почти всякая «первобытная» сказка в известном смысле «мифична»: ее сюжет воспринимается не как вымысел, а как достоверное событие; фигурирующие в ней мифологические существа (звери, духи) еще являются объектом актуальных верований; фантастика ее совершенно лишена условности, конкретно-"этнографична»; в ней много этиологических мотивов, хотя они порой являются лишь привеском к основному сюжету. Жанры повествовательного фольклора еще слабо дифференцированы друг от друга. Раньше приобретает самостоятельность сказка о животных, но сказок о животных в Океании как раз немного. Что же касается волшебной сказки, то ее еще очень трудно отделить от «былички», местных легенд, мифов. Специфическая для волшебной сказки «семейная» тема и идеализация обездоленного только намечается (см. ниже о меланезийских сказках о бедном сироте). Сказка совершенно не созрела морфологически, в ней не сложилась характерная для классической волшебной сказки иерархическая структура с отчетливым выделением предварительного испытания героя, которое дает ему в руки волшебное средство (или помощника), помогающее заполучить «принцессу» и «царство». В архаической сказке «свадьба» не обязательна, сказка может кончиться как приобретением, так и потерей. Различие видно очень ясно при сопоставлении, например, приведенных в этой книге гавайских традиционных преданий и явно заимствованных гавайцами евразийских сказок, соответствующих №№ 551 и 513а по указателю сказочных сюжетов Аарне — Томпсона. В архаическом фольклоре народов Океании только намечены некоторые сказочные темы — такие, как приобретение и потеря чудесной (тотемической) жены, приносящей благоденствие; приключения детей у людоеда, посещение царства духов (смерти), торжество гонимого бедного сироты, чудесное рождение героев-мстителей у покинутой одинокой женщины; «курсируют» некоторые типичные сказочные мотивы, вроде чудесного рождения, превращений людей и животных друг в друга, магического бегства, соперничества старшего и младшего братьев. Разумеется, имеется множество специфических сказочно-мифологических сюжетов, стилевых «формул» и т. д., характерных только для Океании, или, еще чаще, только для Полинезии, для Микронезии, для Меланезии, или даже для отдельных архипелагов, островов, племенных групп. Известное единство повествовательного фольклора Океании составляет фон, на котором особенно ярко выделяется местный поэтический колорит. Географическая дистрибуция различных фольклорных элементов в известной мере отражает особые черточки географической среды, исторической судьбы, хозяйственного уклада многочисленных племен и народностей Океании. Но эта дистрибуция, кроме того, довольно четко увязывается со стадиальной типологией повествовательного фольклора (и шире — характера общественного развития и культуры), что соответствует не только разным формам, но и разной степени его архаичности. Постепенное повышение культурного уровня приблизительно совпадает с направлением с запада на восток, от Новой Гвинеи в сторону Полинезии. Некоторые папуасские племена на островах Торресова пролива или в западной части Новой Гвинеи по типу культуры еще очень близки австралийцам. У них сильны пережитки тотемизма, в религиозной жизни исключительную роль играют верования, связанные посвятительными обрядами, разнообразные виды колдовства, и магии. Кроме того, у них имеются примитивные формы почитания предков (культ черепов). У папуасов мало космогонических мифов, но многочисленны рассказы о разнообразных духах. В хорошо изученном фольклоре маринд-аним главное место занимают, так же как у центральноавстралийских племен, мифологические повествования о деяниях тотемических предков двойной полуживотной-получеловеческой природы (так называемые демы, аналогичные «вечным людям» австралийцев). События давно прошедших времен из жизни дем имеют решающие этиологические последствия. Например, пожар в Сендаре, вспыхнувший от «страсти» двух дем, привел к тому, что у казуара стали черными перья, а у аиста — красными ноги. Некоторые предметы на местности или звезды на небе оказываются превращенными после завершения их земной жизни демами; тем более это относится к животным: Геб по пальме взобрался на небо (его преследовали взрослые мужчины с оскорбительными намерениями) и превратился в «Лунного человека». Жены месяца — звезды; две из них — ленивая и прилежная девушки по имени Манди и Охом, также убежавшие на небо. Преследуемый рыбий вор превращается в баклана, мужчины, учившиеся летать, превратились в птиц-носорогов, девушка прижалась к стволу пальмы, как ящерица, и стала ящерицей. Превращение тотемических предков в звезды, животных (в частности, превращение преследуемых людей в животных, птиц, рыб) встречается по всей Океании, включая Австралию. Превращение одних существ в другие, возникновение или изготовление растений из животных, животных из растений и т. д. составляет характерную группу этиологических мотивов: люди произошли, по мнению маринд-аним, из бамбука, бетелевая пальма — из кожи крокодила, банан и таро — из груди женщины или банан — из раны Геба, рыба — из плодов дерева, кенгуру — из костей великана, москиты — из головы кенгуру, большие деревья — из копья и т. д. Этиологическое превращение может происходить в любом направлении. В мифе маринд-аним в соответствии с тотемическими представлениями люди превратились в птиц-носорогов, а от птиц-носорогов произошли дигульцы. По всей Океании и вне связи с тотемизмом распространен миф как о происхождении человека из кокоса, так и кокоса из головы человека. Некоторые из этих этиологических мотивов подсказаны внешним сходством головы и кокоса, бетелевых листьев и крокодиловой кожи и т. д.

Так же как и у австралийцев, у маринд-аним и других папуасским племен этиологические мифы прежде всего объясняют особенности ландшафта в пределах местности, обитаемой данной племенной группой. Благодаря такой ограниченности своим «микрокосмом» мифы о тотемических предках неотделимы от того, что фольклористы обычно называют местными преданиями и легендами. В этих рамках тотемические предки выступают как своего рода демиурги и культурные герои: о-в Хабе был отколот палицей демы по имени Деви; плотина, выстроенная двумя другими демами — Арамембом и Упикак, связывает остров с сушей. Арамемб первый охотился при помощи копья и лука, которые сделал ему его отец, Громовник Дивахиб дает людям свою копьеметалку, которая служит им и на охоте и в культе Имо, и т. д.

У части папуасоязычных байнингов (Новая Британия) имеются сказания о братьях (Сирини и Гоаткнум), весьма сходные, а может быть, и заимствованные от соседних меланезийцев — гунантуна (папаратава). У тех же байнингов имеется и сказание об едином антропоморфном культурном герое — Ригенмухе, первосоздателе всех вещей, покровителе посвятительных обрядов. Ригенмуха очень напоминает мифических героев Восточной Австралии (вроде Байаме, Дарамулуна или «предков» Мура-Мура). Ригенмуха, Сидо, Квойам и другие мифические герои папуасов теснейшим образом связаны с календарными обрядами и садовой магией. Этим мифы о культурных героях у папуасов отчетливо отличаются от собственно меланезийских. Косвенно связаны с садовой магией у папуасов и многочисленные «сказки» о духах, в частности популярный сюжет об умершем муже, который является своей вдове, уводит ее в царство мертвых, откуда ей с трудом удается вернуться. Такая «сказка», рассказываемая в начале дождливого сезона в специальных хижинах, построенных в садах, в сопровождении трапезы из свежих листьев, имеет, однако, не только магический, но в гораздо большей мере нравоучительный характер.

Фольклор меланезийцев на северо-западных островах почти столь же архаичен, как и у папуасов. На о-вах Тробрианд, по данным Малиновского, преобладают мифы (лилиу), непосредственно связанные с календарными ритуалами и земледельческой магией; даже сказки «кукванебу», рассказываемые для развлечения в дождливый сезон, оканчиваются магической формулой плодородия.

В Центральной и Южной Меланезии тотемизм сохранился лишь в виде пережитков (главным образом в обозначении экзогамных фратрий); исключительно высокого развития достигли анимистические верования, в которых отчетливо дифференцируются духи мертвых (лио’а, тиндало, тамате, табаран и т. д.) от духов природы (вигона, вуи, кайя и др.). Имеются зачатки дифференцированных представлений о посмертной судьбе, о лучшем положении душ людей выдающихся, обладавших силой — «мана». Последние очень часто делаются объектом специального культа.

Центральную часть повествовательного фольклора меланезийцев составляет мифологический «эпос» в виде цикла сказаний о культурных героях — братьях-близнецах. Правда, циклизация этиологических мифов вокруг этих персонажей не вполне завершена; в некоторых вариантах сказаний о добывании огня, пресной воды, о происхождении ночи и смерти фигурирует некая мифическая старуха (порой отождествляемая с матерью культурных героев). В других случаях в роли демиурга выступает могущественный дух-змей; таков, например, кайя То-Лагулагу у гунантуна на о-ве Новая Британия; в форме змей выступают демиурги и культурные герои на Сан-Кристобале (Агунуа), Фиджи (Нденгеи), о-ве Россел (Во-найо).

Мифическая старуха и змей отдаленно напоминают соответствующие образы североавстралийской мифологии (Кунапипи и Радужного змея); с другой стороны, хтонически окрашенный образ старой женщины сохранился даже в полинезийских мифах (прабабка Мауи). Однако в общем и целом эти демонические образы в меланезийском фольклоре оттеснены на задний план братьями-близнецами. В отличие от папуасского фольклора сказания о культурных героях у меланезийцев, как правило, не связаны с ритуалами и не имеют священного (сакрального) значения. Если меланезийцы и определяют иногда культурных героев как «духов», то главным образом для того, чтобы отделить от обыкновенных людей «большого человека» старых времен, первопредка — устроителя мира и человеческого общества. Братьев может быть много, так же как тотемических предков, действовавших в доисторические времена, по представлениям австралийцев и папуасов. Но в Меланезии из числа этих братьев обычно выделяются двое — «умный» и «глупый», т. е. положительный и отрицательный варианты культурного героя; иногда, впрочем, противник — соперник культурного героя и не входит в число братьев. На Новой Британии у гунантуна каждая половина племени называет своим предком одного из братьев — То Кабинана и То Карвуву (вариант: То Пурго), но эти фратриальные предки полностью антропоморфны и считаются первыми людьми. Их самих сделали из сгустка крови или из рисунка кровью упомянутые выше «старуха» или кайя

Первые женщины создаются из кокосовых орехов, выросших из головы «старухи», или из тростника, и братья берут их в жены, устанавливая при этом деление на брачные классы. То Кабинана и То Карвуву создают различные этнические группы, рельеф местности, животных, птиц и рыб, строят лодку и первые занимаются рыбной ловлей, первые охотятся на диких свиней и для этой цели изготовляют копье, создают культурные растения и научаются их выращивать, а также отбирать спелые плоды и сладкие листья, варить пищу, первые очищают участок для посева, первые строят хижины и, поселившись в одной хижине, создают мужской дом, изготовляют раковинные деньги и музыкальные инструменты. Братья первые проходят посвятительные обряды: кайя То Лагулагу их убивает, высушивает, разрезает на куски, а затем снова оживляет. В одном варианте То Лагулагу совершает «операцию», заманив мальчиков в свое логово. То Лагулагу хочет убить людей, только что сотворенных братьями, и те сами его убивают при помощи отравленных листьев, а затем раздают людям его кости, имеющие магическую силу. Иногда этот миф совершенно уподобляется сказке о спасении детей от злого людоеда. Такие «сказки» популярны у гунантуна, но в них обычно в роли людоеда фигурирует не кайя То Лагулагу, а причисляемые к категории злых духов-табаранов — То Конокономлор и Татакула (женский вариант). Использование подобных сюжетов в связи с символикой обряда инициации зафиксировано также у австралийцев, американских индейцев и т. д. Инициация То Кабинана и То Карвуву как бы является прообразом этих обрядов у гунантуна, в рамках данного цикла она служит прелюдией к серии их культурных деяний. Каждый из братьев участвует в созидании по-своему. То Кабинана направляет дела творения и делает все лучшее и ценное для человека. То Карвуву, наоборот, портит благие начинания брата, порождает ряд явлений безобразных, вредных, опасных. То Кабинана создает ровный рельеф и прибрежных жителей, красивых женщин, вырезает из дерева тунца (который гонит мелкую рыбу в сети), мастерит барабан для праздничных танцев и т. п., а То Карвуву делает горы и овраги, горных жителей байнингов, акулу (пожирающую других рыб), барабан для похорон, вредные виды птиц и грызунов. То Карвуву рисуется виновником смерти (он помешал своей матери-«старухе» сменить кожу, как это делают змеи), голода, войн, кровосмешения и т. д. То Кабинана сердится на брата и иногда поправляет положение — вводит море в берега, исправляет рельеф, делает соленую воду пресной. «Демонизм» То Карвуву, как правило, ненамеренный. Он просто неловок, глуп, неправильно выполняет указания брата, неудач но ему подражает. Это видно из некоторых анекдотических эпизодов: когда братья строят жилища, То Кабинана кроет хижину снаружи, а То Карвуву— изнутри, и потому он мокнет под дождем; когда братья крадут у духов-табаранов рыбу или плоды хлебного дерева, хитрый То Кабинана успешно проделывает трюк, а глупый То Карвуву попадает впросак. Порой он проявляет черты типичного анекдотического дурачка: боится сорвать орехи, которые, как ему кажется, что-то шепчут; не может вразумительно передать людям распоряжения брата и т. п. Совершенно очевидно, что в плане формирующегося эстетического восприятия он становится но-стелем фольклорного комизма, причем не как плут-трикстер, а как простак-дурачок. Синкретизм демонизма и комизма — чрезвычайно специфическая, почти универсальная черта архаического фольклора.

На о-вах Банкс культурные герои составляют группу из двенадцати братьев, главным из которых является камнерожденный Кват. Один из братьев Квата носит имя Тангаро Умного, а другой — Тангаро Глупого. Кват сделал все «вещи» мира, вырезал из драцены людей, нашел в далеких краях «ночь» и научил братьев просыпаться утром и засыпать вечером. В версии этих сказаний на о-ве Мота завистливые братья пытаются извести Квата из-за его жены и лодки, являющихся предметом их вожделения, но Кват неизменно торжествует как над братьями, так и над глупым людоедом Квасаварой с помощью верного Маравы. Впрочем, на о-ве Санта-Мария Марава (паук) является антиподом Квата, пытается разрушить его лодку и т. п. Жители о-ва Вануа-Лава, где Кват якобы родился, считают его своим предком. На Новой Ирландии культурный герой Тагаро (Тарго) персонифицирует тотем одной из двух фратрий — ястреба. На Новых Гебридах Тагаро и его братья полностью антропоморфны и не имеют связи с тотемизмом. Антиподом Тагаро на Новых Гебридах является один из его братьев по имени Сукематуа. Они соотносятся между собой так же, как То Кабинана и То Карвуву: плоды, сделанные Тагаро,— сладкие, а плоды Сукематуа — горькие; люди, сотворенные первым, ходят на двух ногах, а сотворенные вторым — на четырех, как свиньи; Тагаро хочет, чтоб люди жили в домах, Сукематуа — чтоб они обитали в древесных стволах. На о-ве Аоба Тагаро-отец имеет десять сыновей, самый умный из которых — младший (Тагаро-мбити). Роль Сукематуа там отчасти играет Мера-мбуто. В борьбе с Мера-мбуто Тагаро-мбити проявляет черты фольклорного плута-трикстера: всячески потешаясь над глупостью Мера-мбуто, он уговаривает его мазать волосы куриным пометом и т. п., наконец, убивает его, предлагая «по очереди» сжигать жилища друг друга или уговаривая проглотить орех, который магически растет во рту у Мера-мбуто. В цикл Тагаро включен сюжет «чудесной жены», у которой герой отнял ее крылья. На Соломоновых островах аналогичную Тагаро фигуру представляет Варо-хунука с братьями.

Как видим, в Меланезии братья — культурные герои («умный» и «глупый») становятся центром циклизации не только собственно этиологических мифов, но и примитивных «сказок» и анекдотов. При этом ни культурные герои, ни повествование о них не сакрализовано, передается в значительной мере для развлечения. В повествовании имеются определенные стилистические клише, например обращение «умного» брата к «глупому» с предложением совершить то или иное дело, указание на этиологические Последствия содеянного для грядущих поколений и т. п. Собственно героический элемент в этих циклах сказаний о мифических героях очень невелик, в какой-то степени он проявляется в эпизодах борьбы с людоедами, хотя и здесь хитрость и магия остаются главным оружием. Таким победителем чудовищ оказывается не только Кват, но, например, его племянники, родившиеся после смерти матери, убитой людоедом Тасо. Мальчики мстят убийце. Герои чудесного происхождения, убивающие чудовищ, могут и не быть связаны с циклами Квата, Тагаро и т. п.

Обширный раздел повествовательного фольклора меланезийцев составляют очень разнообразные и плохо поддающиеся систематике рассказы о контактах людей с различными категориями духов. В отличие от циклов культурных героев здесь нет выработанного сюжетного и стилистического стереотипа, действие отнесено к недавнему прошлому, в качестве героев фигурирует либо безымянный «один человек», либо называются конкретные имена умерших или еще живущих родичей, соседей и т. п. С точки зрения жанровой типологии эти рассказы, отражающие анимистические верования меланезийцев и передающиеся как абсолютно достоверные, очень близки к тому, что фольклористы называют «быличкой», «побывальщиной». Вместе с тем надо думать, что эти первобытные былички сыграли существенную роль (наряду с мифами) в зарождении волшебных сказок, о чем косвенно свидетельствует и сам меланезийский материал.

Такие первобытные былички обычно начинаются с описания мирной хозяйственной деятельности — человек выпалывает сорняки, ставит силки, преследует диких свиней, собирает лесные орехи. Далее обнаруживается, что кто-то раскрадывает плоды, дичь и т. п. (нечто, напоминающее мотив «волшебного вора» в евразийской сказке). В поисках таинственного расхитителя человек попадает в жилище духов, что большей частью оказывается для человека неблагоприятным: дух его калечит, пугает, убивает, сводит с ума, что в отдельных случаях мотивируется нарушением табу. Однако случается, что дух покажет человеку свое жилище, обычаи и обряды, одарит его магическими знаниями или предметами; бывает и так, что человеку удается перехитрить духа, убить его, прогнать или спастись от него бегством. Именно последние два варианта напоминают нам настоящую сказку. Как уже указывалось, рассказы о духах включают и характерный сюжет «дети у людоеда»: То Конокономлор или Татакула в фольклоре гунантуна завлекают детей, так же как То Лагулам — братьев, культурных героев. Сказания о культурных героях и рассказы о духах — как бы два полюса меланезийского фольклора, но между этими полюсами имеется ряд промежуточных звеньев (например, встречи культурных героев с духами-людоедами или получение безымянными персонажами от духов обрядовых масок).

В мифах о культурных героях и мифологических быличках жизнь люден в основном отражается как отношение людей к природе, которая в свою очередь мистифицирована в плоскости первобытнорелигиозных представлений. Значительное исключение представляют собой сказки, в которых отражается начинающийся распад родовой системы, с симпатией изображается жертва этого распада. Сочувствие к обездоленному содержится в популярных по всей Океании (имеются сходные сюжеты и у американских индейцев) сказках о покинутой племенем беременной женщине, которая рождает мальчиков, впоследствии мстящих за свою мать и убивающих чудовищ. Но в этих сказках главными героями являются не покинутая женщина, а ее дети. Подлинным воплощением социально обездоленного стал в меланезийском фольклоре образ сироты, не имеющего родичей или, еще чаще, обиженного соплеменниками, гонимого женами его дяди с материнской стороны. В Меланезии были очень сильны отношения авункулата, т. е. особая близость к дяде по матери, связанная с традициями материнского рода. Брат матери выступал покровителем юноши, вносил за него раковинные деньги при вступлении юноши в мужской союз и т. п., а в случае гибели обоих родителей брал с самого начала ребенка к себе и его адаптировал. Однако в условиях ослабления материнскородовых связей и вообще оттеснения рода малой семьей сирота практически мог оказаться в пренебрежении у семьи своего дяди и таким образом стать обездоленным. Сказка, рисуя эту ситуацию, полностью на стороне сироты, поскольку она исходит из родовой взаимопомощи как из нормы и идеала.

В сказках, распространенных на Новой Британии и о-вах Банкс, на помощь бедным сиротам, не имеющим родичей или находящимся в пренебрежении у семьи брата матери, приходят различные духи (покойный отец, таинственное женское существо Ро Сом, что буквально означает «деньги», пойманная сиротой рыба-дух, могущественный дух кайя, встреча с которым обычно губительна для человека). Эти духи берут на себя обязанности родителей или авункулуса, они не только кормят сироту, создают ему цветущую плантацию и мужской дом (гамал), но также устраивают продвижение сироты в мужском союзе (Сукве) до высших ступеней, вызывая стыд дяди, зависть его жен, удивление соплеменников. Рассматриваемый сюжет представляет исключительный интерес с точки зрения начинающегося процесса формирования волшебной сказки. В мифологических быличках помощь духов обусловливалась соблюдением табу, применением соответствующих магических приемов, родственными отношениями. Здесь же духи, если они и не имеют исконных родственных связей с сиротами, «адаптируют» (усыновляют) их только из жалости к ним, компенсируют их только потому, что они несправедливо обездолены. Подобные сказки о бедном сиротке (типологически однородные сюжеты имеются также у североамериканских индейцев и малых народов Севера) очень напоминают евразийские волшебные сказки о гонимых падчерице, младшем брате и т. п.; у малагасийцев (народа малайского происхождения на Мадагаскаре) имеются сказочные сюжеты, поразительно напоминающие меланезийские сказки о сиротах, но в малагасийском фольклоре место сироты прочно занимает младший сын (фаралахи).

Сказки о животных не столь многочисленны в Меланезии. Самый распространенный (не только в Меланезии, но в Микронезии, Западной Полинезии и Индонезии) тип — история ссоры двух животных-друзей в результате неблагодарности или алчности одного из них. В Меланезии преобладает мотив ссоры в лодке на море (ссора на суше более характерна для Индонезии): один из партнеров продалбливает дно лодки, сам спасается, а другой остается в воде; или попавший в воду просит его спасти, но затем убивает спасителя; пара животных в Океании — это часто крыса и птица (иногда также краб, черепаха, рыба). Этиологический финал: с тех пор существует ненависть между этими двумя видами животных.

Особая разновидность меланезийского фольклора — анекдоты, в частности анекдоты о «глупых» родах, племенах, селениях и т. п. (например, куакуас, маси, мородо, о’она; ср. европейские анекдоты о шильдбюргерах и т. п.). О «глупцах» рассказывают, что они воспринимают зверей как своих товарищей: бросают свои лодки со скалы; ныряют за солнечным лучом, думая, что это раковинные украшения; из вареного бамбука пытаются добыть орехи; кончают с собой, не понимая, что такое смерть, и т. д. Изредка «глупцов» рисуют карликами, хотя в принципе карлики считаются мудрыми. Если дистанция (в пространстве и времени) от «народа глупцов» велика, то насмешки беспощадней. Исторически этот вид анекдотов связан с шутливо-враждебными отношениями «половин» (фратрий), иронической оценкой горцев жителями прибрежных районов и т. п. Насмешливое отношение может быть не взаимным, а «асимметричным», причем роды, считающиеся «глупцами», в действительной жизни могут быть уважаемы, даже занимать привилегированное положение. В этом и в других случаях «глупость» может иметь и положительную сторону, например «безумство храбрых». В целом эти анекдоты, давая выход чувству соперничества, враждебности к определенным категориям родственников, к политически доминирующим родам и т. п., имеют во многом социально умиротворяющий характер, так же как всякая ритуальная «карнавальная» шутливая враждебность.

В Меланезии зафиксированы и исторические предания о межплеменной борьбе и родовой мести, но предания эти малочисленны и имеют сугубо местный характер. В южной части Меланезии (Новые Гебриды, Новая Каледония, Фиджи), где уровень общественного развития и культуры более высокий, сказывается влияние фольклора Полинезии.

Фольклор Полинезии представляет собою более сложное явление и отражает более высокую ступень культурного развития, чем фольклор Меланезии.

Мифология меланезийцев и папуасов в основном оперировала представлениями о различных категориях духов и мифических предков, часто сохранявших тотемическую окраску. Мифология полинезийцев знает не только духов (например, туреху в Новой Зеландии, менехуне — на Гавайях и тому подобные существа типа карликов или эльфов), но и целый пантеон высших богов и развитую космогонию, тотемические же образы сохраняются только как пережиток. Стадиально полинезийская мифология во многом эквивалентна древнеиндийской, древнегреческой, шумеро-аккадской, майя-ацтеков (в Америке), ее мотивы и образы весьма сходны с древнеяпонской.

Систематизация полинезийских мифов, по всей вероятности, была произведена жрецами Центральной Полинезии, откуда, по-видимому, шло расселение по другим островам. Известный полинезийский этнограф Те Ранги Хироа (Питер Бак) считал, что легендарная прародина полинезийцев — Гаваики — соответствует нынешнему о-ву Раиатеа (недалеко от Таити) и что именно на Раиатеа, в местности Опоа, был важнейший общеполинезийский жреческий центр. Влияние жреческой «теологии», в частности, сказалось в перегруженности таитянских космогонических мифов олицетворениями абстрактных понятий.

Общеполинезийский пантеон высших богов неизменно включает Тане (Кане), Тангароа (Тангалоа, Тагалоа, Таарао, Таалоа, Каналоа), Ранго (Ро’о, Лоно), Ту (Ку); другие боги имеют только местное распространение. Тангароа, как правило, «моделирует» море, морскую стихию и в силу этого, с одной стороны, рыболовство, а с другой — мореходство, включая строительство лодок, бури и ветры (дующие главным образом с моря) и защиту от бурь и ветров. Как «хозяин» моря, Тангароа иногда выступает в облике тюленя (о-в Пасхи), посылает ныряльщика за землей (о-в Самоа).

В Новой Зеландии Тангароа противостоит Тане как богу лесов, лесных зверей и птиц, дикорастущих злаков (оппозиция: вода — суша, море — лес), на Гавайских островах как хтоническое божество — богу света. В Новой Зеландии силы тьмы представлены Фиро (Хиро), который враждебен Тане. Повсеместно Тане воплощает свет, солнце, рождающую жизненную силу. В фольклоре Самоа с ним связывают «живую воду», но зато с солнцем там больше соотнесен Тангароа. На Самоа ему приписывается также создание земли и людей. Ронго — громовник, он обычно выступает как бог земледелия и мира (Новая Зеландия, юго-восточные атоллы, Гавайские острова); в Новой Зеландии в качестве бога мира он противостоит Ту — богу войны. На о-ве Мангаиа Ронго хотя и остался «хозяином» земледелия, но сам является богом войны. Он здесь противостоит своему брату-близнецу Тангароа. Мир между ними разделен таким образом, что Танга-роа принадлежит все «красное», а Ронго — все остальное. Светловолосые люди считаются потомками Тангароа, а темноволосые — Ронго. В этом, возможно архаическом, мифе Тангароа и Ронго выступают мифическими предками и культурными героями (ср. роль Тангароа как бога ремесла на о-вах Тонга). Однако в отличие от меланезийского Тангаро, который был только культурным героем, в генезисе — тотемным предком, человеком-ястребом (да еще с чертами плута-трикстера), Тангароа — демиург и «предок», превращенный в небесного бога-творца. Он не вылавливает землю из моря сам, а либо сбрасывает камни-острова с неба, либо посылает птицу-ныряльщицу в море (Самоа), он предок вождей (Самоа, Тонга), предок или создатель первых людей и даже творец всей вселенной (Центральная Полинезия).

Жрецы Центральной Полинезии трактуют Тангароа как верховного бога, главу пантеона. Культ Тангароа и затем его сына Оро неизвестен в Новой Зеландии и на Гавайях. Если на Таити (и отчасти на Самоа) на первый план выдвинут Тангароа, то в других местах главным оказывается другой из великой «четверки», например Ронго на Мангаиа или Тане — в Новой Зеландии и на о-вах Кука. В Новой Зеландии Тане имеет ярко выраженные черты демиурга и «предка» (он отделил небо от земли, развесил звезды, создал первую женщину и стал отцом первого мужчины), но в качестве верховного бога новозеландские жрецы выдвинули Ио — мифологический персонаж, неизвестный на других островах и, возможно, созданный не без влияния христианских представлений. В некоторых местах, по-видимому, на относительно позднем этапе (военная демократия) выдвинулись молодые воинственные боги — Оро на Таити, Таири (Каила) —на Гавайях, Макемаке — на о-ве Пасхи (правда, Метро отождествляет Маке-маке с Тангароа).

Таким образом, общеполинезийские боги сочетают в себе черты культурных героев-демиургов и хозяев стихий. Как демиурги они дублируют друг друга (отделение неба от земли, создание самой земли, людей, культурные навыки связывают то с тем, то с другим божеством), а как хозяева стихий выступают в качестве членов простейших оппозиций (свет — тьма, суша — вода, море — лес, мир — война, красный — некрасный и т. п.). С оппозицией «земля — небо» связано представление о первой паре богов и о начале космогонического процесса. Мужское начало — это Ранги — небо (Новая Зеландия), Атеа (Ватеа, Фатеа, Уакеа) — пространство или Те-Туму — источник (в большей части Полинезии, кроме Самоа и Тонга).

Женское начало — Папа — земля или Фа’ахоту (Хакахоту, Хо’охоку) —начало. Представление о Папе соотносится с островами вулканического происхождения, а о Фа’ахоту — с коралловыми атоллами. Эта первоначальная пара часто фигурирует в качестве родителей других богов, создателей вселенной (кроме тех случаев, когда их оттесняет в качестве основного творца Тангароа). Начало космогонического процесса связывается (кроме западных островов Самоа и Тонга) с представлением о По — тьме (По обозначает и царство мертвых), а с другой стороны — о Коре — пустоте, хаосе. Выход из хаоса, организация мира начинается с отделения неба от земли, что приводит к появлению света и жизненного пространства, необходимого для продолжения космогонического процесса.

Подвиг отделения земли от неба, подъема небесного свода приписывается то Тангароа и Ту, то Тане, то полубогам Ру, Мауи, Тоно-фити и др. Борьба Тане с осьминогом Атеа в таитянском мифе напоминает борьбу Мардука (первоначально Энлиля) с Тиамат, воплощающей силы хаоса, в вавилонской мифологии, борьбу поколений богов в греческой мифологии. Те же великие боги (Тангароа или Тане, также Атеа, Ронго) делают первых людей из земли (красной глины, тыквы, мягкой раковины), или первые люди оказываются результатом браков богов между собой. Первые люди большей частью носят имена Тики (Ти’и, Ки’и) и Хина (Сина). В ряде вариантов происхождение человеческого рода связывается с кровосмешением, которое Тане, Уакеа, Ронго или Тики совершил со своей дочерью. Подобные инцестуальные мотивы вообще характерны для мифов о первопредках-родоначальниках в фольклоре различных народов.

Очень своеобразны мифы, в том числе мифы Самоа и Тонга, о происхождении человека. Они возводят происхождение людей к червям; согласно тонганскому мифу, только вожди (туи-тонга) происходят от Ахоеситу — сына Тагалоа и земной женщины. На Западном Самоа потомок Тагалоа — Пили является типичным культурным героем, завещавшим своим сыновьям мотыгу, махалку от мух и копье.

Происхождение отдельных островов не очень четко отделено от происхождения земной суши из недр океана. На западе существует миф об островках, которые в виде камней сбрасывает с неба Тагалоа (Самоа) или Хикулео (Тонга), о дочери Тагалоа, которая в виде птицы ныряет за землей на дно моря (миф о птице-ныряльщике известен многим народам). Но универсально распространены мифы о вылавливании островов культурным героем — демиургом Мауи (другие его деяния — добывание огня и злаков, замедление бега солнца, в некоторых вариантах — поднятие небесного свода и доделывание первоначально несовершенных человеческих существ). В мифах в качестве аборигенов иногда фигурируют чудесные существа типа карликов (гавайские менехуне и др.).

Представления полинезийцев об устройстве мира, местожительстве богов и судьбе душ мертвых не отличаются четкостью и сильно варьируются. Земля и жизнь людей на островах противопоставляются и небу (в свою очередь состоящему из многих слоев), и подземному миру. Функции «верхнего» и «нижнего» миров часто смешиваются. Связь между мирами большей частью осуществляется с помощью мифического древа, по которому «карабкаются» или спускаются боги, герои, души мертвых (ср. мировое древо в мифологиях народов Индии, Сибири, Северной Европы и т. д.). В темном месте под землей (По) души большинства умерших людей погибают. Согласно мифологии Мангаиа, их ловит сетью и пожирает старуха Миру (на Гавайях и в Новой Зеландии Миру — Милу — существо мужского пола). Что касается душ вождей и героев, то они возвращаются в счастливую страну на западе. В Самоа — Тонга эта страна называется Пулоту, а в большинстве других мест отождествляется с прародиной полинезийцев— Гаваики. Такое дуалистическое представление о царстве мертвых встречается в ряде развитых мифологий, особенно ярко — в скандинавской, где мрачное царство великанши Хель (ср. Миру) противостоит Вальхалле, в которой вечно пируют воины, павшие в бою.

Указанные выше мифологические представления и образы, естественно, отражены в полинезийском фольклоре и во многом определяют его своеобразный колорит.