Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни: читать начало книги онлайн

Иначе развивались события в ряде регионов Европы. Хотя туда технологии передавались через те же каналы, что и в Бразилию, Индию и Китай, в них индустриализация XIX века стала синонимом стремительного технологического развития. Северные страны Европы, Швейцария, Бенилюкс и такие регионы, как Эльзас (его национальная принадлежность оставалась неопределенной до середины XX века) развивались за счет импортных технологий, в частности оборудования для металлообработки и текстильного производства. Причина, по которой эти регионы смогли развить свою промышленность на основе заимствованных технологий, в отличие от стран, речь о которых шла выше, состояла в том, что в их системе образования и профессионального обучения произошли крупные изменения. На примере Северной Европы, прошедшей в середине XIX века путь от нищеты к благосостоянию, можно увидеть, какую роль играют институциональные факторы в индустриализации, основанной на переносе технологий.

В конце XIX – начале XX века в результате технического прогресса, а также увеличения спроса на промышленное сырье, богатые природными ресурсами Норвегия и Швеция стали привлекательными для инвестиций со стороны как собственных, так и и иностранных фирм. Благодаря этим вложениям в Скандинавию проникли передовые технологии, часто претерпевавшие дальнейшую переработку в руках местных фирм и предпринимателей. Инновации в сфере электроэнергетики и в ряде промышленных процессов позволили использовать природные условия Скандинавии для экспорта на внешние рынки. В Норвегии гидроэнергетика стала ценным источником энергии для таких отраслей, как электрохимия и выплавка алюминия (Moen 2009). Применение богатых водных ресурсов Норвегии для выработки электроэнергии облегчалось благодаря существенному притоку капитала и технологий в страну, а также благодаря важным открытиям местных ученых и инженеров в области электрохимии. Среди них были Кристиан Биркеланд, профессор Университета Осло, и Самуэль Эйде, которые вместе основали компанию Norsk Hydro, занимавшуюся производством удобрений и других продуктов электрохимической промышленности.

Схожим образом Швеция смогла использовать для развития промышленности свои запасы фосфористого чугуна – их выгодная эксплуатация стала возможна после открытия в 1870-х годах процесса Гилкриста – Томаса[49], – и другие природные ресурсы страны. Также Швеции удалось извлечь пользу из зарубежных инвестиций и достижений все более многочисленных местных изобретателей и предпринимателей (Sandberg 1979). Нововведения в процессах производства целлюлозы и бумаги, а также в изготовлении спичек позволили освоить богатые лесные ресурсы страны, прибыльно экспортируя продукцию из древесины. В конце XIX века на базе инновационных процессов в электротехнической и инжиниринговой отрасли образовались крупные шведские концерны: Alfa-Laval, Ericsson, ASEA и SKF. Они завоевали важные позиции на экспортных рынках и стали одними из первых многонациональных корпораций (Edquist and Lundvall 1993).

Способность всех трех скандинавских экономик задействовать технологии из иностранных источников, быстро внедрить инновации, созданные у себя, и разработать новые виды продукции и технологические процессы объяснялась тем, что они создали разветвленную инфраструктуру начального и среднего образования, которая к началу XIX века проникла во все уголки региона (Sandberg 1979). К началу XX века, помимо вложения средств в начальное и среднее образование, скандинавские государства стали выделять все больше и больше ресурсов на систему профессионального технического обучения в университетах и иных институтах высшего образования. Кроме того, они начали наращивать расходы на исследования в области техники в тех промышленных отраслях, которые, с их точки зрения, имели долговременное экономическое значение. Иными словами, в тот период в Скандинавии одним из важнейших ресурсов стал человеческий капитал, использование и развитие которого осуществлялось благодаря государственным и частным инвестициям. Однако помимо системы образования скандинавские страны создали и целый ряд дополнительных институтов, связанных со сферой знаний. К числу последних относятся инженерные сообщества, система высшего отраслевого образования (в частности, образование в сфере добычи полезных ископаемых), система интеллектуальной собственности (включая оригинальные формы патентования, разрешавшие использовать патенты иностранных государств), нормы регулирования, способствовавшие притоку квалифицированного труда, командировки специалистов за рубеж (в том числе спонсируемый государством промышленный шпионаж), а также участие в международных выставках (Bruland 1989; Bruland and Smith 2010).

Первый пример успешного догоняющего развития среди крупных стран Азии продемонстрировала в XIX веке Япония. Когда в 1853 году коммодор Военно-морских сил США Мэтью Перри насильно «открыл» Японию, стало еще очевидней, насколько сильно она отставала в военном отношении от стран Запада[50]. Поэтому после реставрации Мэйдзи в 1868 году японская политическая элита начала всесторонне развивать промышленность страны, в том числе поддерживая перенос технологий и финансируя образование. В конце XIX века начальное и среднее образование в Японии сделало большой шаг вперед: доля учащихся в начальной школе мальчиков выросла с 46 % в 1875 году до 99 % в 1904 году, доля девочек – с 17 % до 96 %. Таким образом, рост важнейшего фактора промышленного развития, образованной рабочей силы, происходил благодаря инвестициям государства. Кроме того, пригласив из-за рубежа экспертов, японское правительство в 1874 году основало Инженерный колледж, ставший впоследствии краеугольным камнем в фундаменте Императорского университета (предвестника Токийского университета). Этот колледж, наряду с колледжами, появившимися позднее, выпустил многих предпринимателей, которые сыграли видную роль в японской индустриализации конца XIX – начала XX века.

Режим Мэйдзи напрямую вкладывал средства в создание предприятий в таких стратегически важных отраслях, как судостроение, выплавка стали, угледобыча и текстильное производство, приглашая иностранных экспертов для консультаций по вопросу об использовании импортных технологий во всех этих отраслях. К концу XIX века многие предприятия, находившиеся в государственной собственности, были проданы японским частным предпринимателям, хотя сталелитейная промышленность оставалась при этом отраслью с существенным участием государства в силу своего военного значения[51]. Значительную долю продукции многих из этих ранних промышленных предприятий потребляло военное ведомство. Это говорило о том, насколько тогда были важны военные мотивы в развитии японской промышленности[52]. На долю военных заводов выпадала существенная доля импорта иностранных технологий, и они выполняли функцию плацдарма для подготовки обширной армии промышленных рабочих и технических специалистов, которые после Русско-японской войны 1904–1905 годов перешли на частные заводы. Кроме того, перед Первой мировой государством был учрежден ряд государственных исследовательских лабораторий, в том числе в 1900 году – Институт промышленных исследований, а также увеличено число университетов и профессиональных училищ.

Поскольку Япония могла опереться на этот фундамент, заложенный в XIX веке, в начале XX века она получила большие выгоды для развития своей промышленности благодаря ввозу иностранных технологий. Этот ввоз осуществлялся путем инвестиций таких крупных иностранных корпораций, как General Electric и Western Electric из США, в японские фирмы, работавшие в целом ряде отраслей от связи до электротехнической промышленности. Беспримерное экономическое развитие, которого Япония достигла в последние десятилетия XIX века и первые десятилетия XX века, уступало по силе разве лишь стремительному росту Японии после 1945 года. ВВП Японии в период с 1885 по 1914 год удвоился, причем 70 % роста выпуска в добывающей и обрабатывающей промышленности объяснялись ростом совокупной производительности факторов производства. Как отмечалось выше, успешное догоняющее развитие Японии позволило ей сначала бросить военный вызов России, а затем нанести ей поражение в ходе Русско-японской войны начала XX века.

В России, где в царское время индустриализация осталась в лучшем случае незавершенной, после революции, в 1920-е и 1930-е годы, наступил новый этап промышленного развития. И если этот «некапиталистический эксперимент» догоняющего развития и имел успех, то куплен он был ценой громадных человеческих жертв и ущемления свобод. Вместе с тем, как указывал Саттон (Sutton 1968–1973) и другие авторы, развитие социалистической экономики в СССР в значительной степени обеспечивалось импортом технологий и технических ноу-хау из Северной Америки и Европы. Хотя СССР вкладывал значительные средства в НИОКР – по расчетам Льюиса (Lewis 1979), 0,6 % ВВП в 1935 году, тогда как в США этот показатель в 194° году оценивался лишь в 0,35 % от ВВП, – советские исследования проводились централизованно, в работавших независимо друг от друга исследовательских институтах, имевших слабые связи как с университетами, так и с промышленными предприятиями. Можно согласиться, что эти крупные инвестиции в НИОКР облегчали перенос и внедрение импортных технологий. Однако, как пишет Льюис (Lewis 1979), в отличие от западных стран, где НИОКР происходили внутри крупных корпораций, в СССР исследовательская работа и применение ее результатов на практике были оторваны друг от друга – что снижало эффективность советских НИОКР. Эти слабые связи между НИОКР, финансируемыми государством, и производством, находящимися под контролем государства, препятствовали инновациям в СССР и его странах-союзницах по Варшавскому договору.

Выше мы отмечали: несмотря на широкое распространение технологий, в разных странах это дало очень неоднородные результаты с точки зрения экономического роста. Что приводило к успеху или, наоборот, неудачам в догоняющем развитии? Более или менее ярко выраженный успех, которого удавалось достичь странам-последователям, импортировавшим технологии, отражает тот факт, что развитие технологий и их применение требуют определенного ресурса знаний. Он, в свою очередь, формируется благодаря специальным институтам, работающим на приобретение, подгонку и применение технологий. Те страны, которые либо не имели, либо лишились этого потенциала в сфере знаний, а также институтов, его укрепляющих, потерпели неудачу. Наоборот, успех ждал те государства, которые смогли выстроить и усилить этот потенциал и институты.

Догоняющее экономическое развитие в послевоенный «Золотой век», 1945–1973: успехи и неудачи

Экономическое восстановление Японии и догоняющее развитие в Восточной Азии после 1945 года

Восстановление промышленности после 1945 года, опять же, происходило в русле целенаправленной политики государства по переносу технологий и созданию инноваций. В Японии на долю центрального правительства приходилась меньшая доля совокупных инвестиций в НИОКР, чем в США и многих европейских странах. Однако благодаря большому, развитому и большую часть времени защищенному протекционистскими мерами внутреннему рынку японское правительство успешно привлекало иностранные технологии посредством лицензий и прямых иностранных инвестиций американских и европейских фирм. И эта стратегия доказала свою эффективность в самых разных отраслях от литья стали до выпуска полупроводников и компьютеров. Также японское правительство помогало фирмам-конкурентам объединить усилия в сфере НИОКР. Это позволяло легче усваивать и распространять на внутреннем рынке технологии, взятые за рубежом. Наконец, хотя эффективность такой политики далеко не очевидна, правительство осуществляло умеренное «индикативное» планирование. В рамках этой политики, между прочим, в первые годы после войны было ограничено количество фирм в автомобильной отрасли. В результате к началу 1970-х годов японская экономика не только полностью восстановилась, но прошла через глубочайшую перестройку.

И хотя догоняющее экономическое развитие Японии послевоенного времени началось не на ровном месте, а на основе мощных технологий и институтов (к примеру, широкое начальное и среднее образование, о котором говорилось выше), заложенных еще в XIX веке, пример Страны восходящего солнца оказался заразительным. Скорость и масштаб достижений японской промышленности в послевоенный период, а также решение правительства опереться на сложное сочетание государственных и частных инвестиций, направленных на НИОКР и внедрение новых технологий, оказали большое влияние на политику все более многочисленного клуба азиатских экономик. Постепенно к этому клубу присоединились Южная Корея, Тайвань, Сингапур и, наконец, Китайская Народная Республика.

К началу 1980-х годов Южная Корея, Тайвань и Сингапур[53] достигли высоких темпов экономического роста, благодаря которым они покинули ряды «развивающихся стран с низким уровнем дохода». И силу, и значение догоняющего экономического развития восточноазиатских стран после 1960 года трудно переоценить. Достаточно красноречивую сравнительную статистику приводит Уэйд (Wade 1990). Он отмечает, что еще в 1962 году Южная Корея после военных разрушений начала 1950-х годов по уровню душевого ВНП находилась на 99 месте в мире. Ступенью ниже стоял Судан, ступенью выше – Маврикий. Тайвань по уровню душевого ВНП находился на 85 месте в мире, на одну строчку выше страны, которая теперь называется Республикой Конго.

Объединяло все три азиатские экономики то, что в основе их стремительного роста лежало привлечение технологий из богатых стран. По типу экономической политики они и различались между собой, и – в большей или меньшей мере – отличались от Японии. Во всех трех странах правительство вкладывало громадные суммы в начальное и среднее образование, чтобы увеличить массу грамотного населения, а Тайвань и Южная Корея, помимо этого, стремительно расширяли сферу высшего образования. Накопление человеческого капитала, следовательно, играло ключевую роль в стратегии промышленного роста каждой из трех стран – так же, как и в Японии и странах Скандинавии в XIX веке.

Но если вынести за скобки это фундаментальное и решающее сходство, то можно увидеть, что в области импорта технологий эти три промышленно развивающиеся экономики Азии проводили очень разную политику, и причиной тому были экономические и политические различия. Южная Корея применяла стратегию избирательной защиты внутреннего рынка, покупки лицензий на технологии и ввоза капитальных товаров. Это сочеталось с масштабным вмешательством государства в финансовую сферу с целью помочь развитию гигантских промышленных конгломератов – чеболей. По замыслу авторов южнокорейской экономической политики, чеболи, в свою очередь, должны были выполнять жесткие целевые ориентиры по экспорту, что накладывало на их деятельность определенную конкурентную дисциплину. С другой стороны, Тайвань следовал экономической политике финансовой либерализации, с помощью которой ему удалось вдохнуть жизнь во внутренний рынок капитала и открыть широкое поле для многочисленных мелких фирм, специализирующихся на том или ином обрабатывающем производстве. Южная Корея и Тайвань проводили в целом похожую политику государственных инвестиций в институты НИОКР, за счет которой удавалось устранить институциональный разрыв между промышленными фирмами, действующими на внутреннем рынке, и каналами фундаментальных и прикладных исследований за рубежом. В рамках этой политики были учреждены Корейский институт науки и технологий и Институт промышленных технологий и исследований и Тайване.

Среди этих экономик Сингапур сохранял наибольшую открытость для иностранных инвестиций. Он сочетал их с вложениями в национальную систему высшего образования, что создавало эффективный канал переноса передовых промышленных технологий из-за рубежа.

Провал догоняющего развития за пределами Восточной Азии в период «золотого века»

Сравнительная статистика, приведенная выше в связи с догоняющим экономическим развитием в Азии, с одной стороны, указывает на удивительно быстрый рост восточноазиатских стран в последующие десятилетия, а с другой – подчеркивает, сколь провальным был путь тропической Африки. Если брать мировую экономику в целом, то в период с 1950 по 2000 год произошла настоящая «Великая конвергенция», которой сопутствовало торможение развития в Латинской Америке, Северной и тропической Африке, Восточной Европе (Dowrick and De Long 2003). Те страны, которые в межвоенный период начали нагонять по уровню дохода промышленно развитые экономики, теперь оказались среди отстающих, тогда как западноевропейские страны, в межвоенный период отдалившиеся от США по уровню доходов, теперь стремительно росли и сокращали дистанцию.

Сыграл ли процесс технологических инноваций какую-либо роль в грустной судьбе столь многочисленной группы стран, объединенных под общей вывеской «Третий мир», – вывеской, которая к концу XX века уже начала маскировать значительные различия по уровню экономического роста внутри этой группы? Как отмечалось выше, степень, в которой технологические инновации способны облегчить догоняющее развитие, зависит от способности страны-последователя эффективно и продуктивно перенимать и приспосабливать технологии из внешних источников. Примеры стран Латинской Америки, Европы и Азии XIX–XX века, рассмотренные выше, показывают, что существенные внутренние инвестиции в человеческий капитал, образовательную инфраструктуру и создание конкурентоспособных фирм являлись необходимой предпосылкой для успешного догоняющего развития. Та или иная степень нехватки внутренних инвестиций или отсутствие тех или иных компонентов политики обусловили провал догоняющего развития в странах Третьего мира за пределами Восточной Азии во второй половине XX века. К провалу вели неразумные решения в области экономической политики, особенно упор на импортозамещение во многих странах Латинской Америки и использование государственных предприятий в капиталоемких отраслях во многих странах Африки южнее Сахары, получивших после войны независимость.

Учитывая, какое важное место занимало сельское хозяйство во многих странах, не добившихся успехов на пути догоняющего развития, столь же негативное политическое воздействие оказали импортозамещение и квазисоциалистическое планирование. Они, как правило, создавали в сельском хозяйстве относительно неблагоприятные условия для повышения производительности и инноваций, вне зависимости от того, был этот процесс основан на внутренних инновациях или на переносе технологий извне. Неблагоприятные условия часто включали и сокращение государственных инвестиций в сельскохозяйственные НИОКР. Особенно это касалось Африки и Латинской Америки (в Бразилии, Индии и КНР в рассматриваемый период сопоставимого по масштабу снижения государственных инвестиций не было)[54]. Вследствие нехватки инвестиций и гражданской войны в таких молодых независимых государствах, как Заир и Уганда, система сельскохозяйственных исследований в 1980-е и 1990-е годы практически развалилась[55].

В конце XX века и первое десятилетие XXI века этим странам удалось до некоторой степени обратить вспять эти неблагоприятные тенденции и ускорить свой рост. Отчасти укрепление их позиций произошло благодаря бурному росту сырьевых цен, вызванному стремительным ростом крупных развивающихся экономик, таких как Бразилия, Индия и КНР. Усиливающийся приток иностранных инвестиций из этих стран также положительно сказался на многих некогда отстававших экономиках Африки и Латинской Америки. И это привело к тому, что страны с низким уровнем дохода «перескочили» через целое поколение коммуникационных технологий, сразу перейдя к интернету и беспроводным средствам связи. По данным Всемирного банка, к 2003 году уровень проникновения беспроводной телефонной связи в развивающихся странах был почти таким же, как в странах с высоким уровнем дохода в 1995 году[56]. Стремительное распространение этих технологий в странах с низким уровнем дохода открывало дорогу для важных инноваций в сфере финансовых услуг и сфере сбыта сельскохозяйственной продукции. Однако во многом продолжительный период слабого экономического роста в этих странах был вызван политикой их правительств. Они оказались не способны обеспечить государственные капиталовложения, необходимые для переноса технологий извне, и в связи с этим не могли помочь инновациям и повышению производительности в сельском хозяйстве, а также создать более конкурентную среду для промышленных предприятий.

Провал догоняющего развития некапиталистического типа: Советский Союз и страны Варшавского договора, 1973–1989 годы

Пожалуй, высшей точки своего политического, экономического и военного влияния Советский Союз достиг в 1950-е годы – после революции в Китае и испытания первой советской атомной бомбы в 1949 году. Обретя политический контроль над большей частью Восточной Европы, а также оказывая техническую и экспертную помощь новым властям КНР, СССР распространил советскую систему НИОКР в такие страны, как Польша и Венгрия, уже имевшие устоявшуюся систему университетов и исследовательских институтов – как правительственных, так и на основе частных промышленных предприятий. В Восточной Европе и КНР укоренилась базовая модель, не предполагавшая тесной связи между государственными исследовательскими институтами с одной стороны и университетами и промышленностью – с другой. По всей видимости, это оказало на производительность гражданских отраслей экономики то же воздействие, что и в СССР. Советская система НИОКР всегда с большим трудом решала задачу обмена технологиями и знаниями между исследовательскими институтами и промышленными предприятиями, и, оказавшись в орбите советского влияния, новые страны столкнулись с той же проблемой.

Глобальное замедление роста производительности после 1973 года особенно сильно сказалось на восточноевропейских экономиках с системой централизованного планирования, и без того отстававших от благополучного общества потребления на Западе. Хотя правительства и фирмы капстран поставляли многим восточноевропейским экономикам все большие и большие займы и инвестиции, технологии с Запада проникали в гораздо меньших объемах и не оказали на уровень доходов большого влияния. Экономическая и технологическая стагнация, поглотившая и сам Советский Союз, в конечном итоге привела к распаду Варшавского договора и концу холодной войны в Европе. И в бывшем Советском Союзе, и в Восточной Европе после окончания холодной войны встал вопрос о реконструкции национальных систем НИОКР, которые до сих пор были организованы централизованно на основе лабораторий отраслевых исследований и научно-исследовательских институтов и не имели тесных связей ни с университетами, ни с отдельными фирмами. Чтобы взяться за решение этой проблемы, потребовалось больше десятилетия. На схожий вызов – реорганизовать и реконструировать систему, – с несколько большим успехом ответил КНР, пойдя по пути экономической либерализации. Во всех этих странах произошло резкое снижение государственных расходов на исследовательскую деятельность, проводимую в стенах академий и НИИ, в то время как поддержка НИОКР на базе университетов и отдельных фирм повышалась очень слабо.

Заключение

Взаимодействие между технологическими инновациями и распространением капитализма по земному шару в период после 1848 года – это сложный исторический процесс, и данную главу следует рассматривать скорее как беглый обзор основных сюжетов, а не как всеобъемлющее изложение. Ключевое место в нашей аргументации занимает следующий тезис: присущий капитализму динамизм технологического развития – это результат взаимодействия между рыночной конкуренцией и государственной политикой. Соперничество между компаниями двигало вперед инновации, облегчало перенос технологий из одной страны в другую по мере того, как фирмы искали новые рынки сбыта за рубежом и, выходя на них, решали новые технические задачи, а также способствовало проникновению технологий к потребителям. Оно помогло сложиться главной особенности современного капитализма, а именно, – организованной системе производства и потребления знаний. Формализация НИОКР на уровне отдельных фирм, в ходе которой обособились подразделения, занимавшиеся поиском технологических решений для корпоративных задач, внесла важные изменения в структуру инновационного процесса. С течением времени появление новых институтов такого рода приобретало все большее значение, играло все большую роль и оказало влияние на процесс роста капиталистических фирм. Вместе с развитием организованных НИОКР на уровне компаний расширялась исследовательская деятельность в институтах, составлявших институциональную инфраструктуру, в том числе в университетах и государственных лабораториях.

Но, как следует из самого термина «институциональная инфраструктура», развитие инноваций в капиталистической экономике предполагало нечто большее, чем просто приобретение знаний на уровне отдельных фирм. Свои организационные формы, внешний облик и механизмы координации капиталистическая экономика приобретает благодаря национальному государству. И по крайней мере с XIX века государство играло важную роль в поддержании и продвижении процесса инноваций, не только выделяя финансирование и разрабатывая нормы регулирования, но и выстраивая более широкую институциональную среду, о которой говорилось выше. На ранних этапах капитализма правительства создавали экономические институты, формулировали заказ на новые технологии, помогали осваивать новые территории, менять облик городов и образовывать население. Эти функции выполнялись с такой непреложностью и настолько повсеместно, что уже с самого начала индустриализации капиталистическая экономика не была просто рыночной. В ней власти всегда влияют на НИОКР и создание инноваций, как в государственном, так и в частном секторе. Это влияние сказывалось уже на заре промышленной капиталистической экономики, однако с тех пор оно существенно возросло.

Поскольку правительства разных промышленно развитых или развивающихся стран в последние 150 лет поддерживали инновации в разной степени, возникли различные подходы к инновациям в рамках капитализма. «Триумф капитализма», наступивший после 1989 года, ни в коем случае нельзя считать победой какой-либо одной модели политики или одной схемы институтов. На самом деле он отражал возникновение самых различных вариантов институциональной инфраструктуры, поддерживающей конкуренцию и капиталистический процесс инноваций. Глобальное распространение капитализма ни в коей мере не устранило устойчивых различий между промышленно развитыми и развивающимися странами в том, как они финансировали инновации и какие институциональные и политические характеристики имели их «национальные системы инноваций».

Государство занимает видное место в производстве и распространении знаний. В каждой капиталистической экономике оно помогает организациям, производящим и распространяющим знания (особенно университетам, но кроме того, обширной системе государственно финансируемых лабораторий). Наряду с этим власти выделяют значительные средства на промышленные НИОКР, образование, разработку технологий и государственный заказ. На протяжении большей части XX века, вкладывая средства в НИОКР, особенно в их промышленную часть, государство исходило из своей главной задачи – обороны. Выполнение прочих задач, таких как охрана общественного здоровья, поддержка сельского хозяйства и, в последнее время, освоение космоса, также служило мотивом для значительных инвестиций в производство и освоение знаний. В этой связи можно отметить два факта, и трудно сказать, какой их них удивительнее. Во-первых, опираясь на статистику об инвестициях в НИОКР по отдельным странам ОЭСР, можно сказать: основную долю своего бюджета НИОКР правительства направляли на решение своих собственных задач, а не на производство знаний в тех областях, где существуют наиболее сильные «провалы рынка» – как гласит экономическая теория благосостояния (Arrow 1962; Nelson 1959). А во-вторых, это первое обстоятельство полностью ускользнуло от внимания подавляющего большинства экономистов. Современные отрасли, такие как информационно-коммуникационные технологии, фармацевтика и аэрокосмические технологии, больше всех выиграли от государственных программ в сфере НИОКР, нацеленных на реализацию основных задач властей. Следовательно, политика, наряду с той институциональной инфраструктурой, развитию которой государство либо помогало, либо мешало, сыграла значимую роль в том, насколько сильно сокращалась или, наоборот, увеличивалась дистанция между той или иной страной-последователем и страной-лидером в области технологий и экономики.

[49] Процесс получения стали из жидкого чугуна, позволявший перерабатывать чугун с высоким содержанием фосфора. Открыт в 1878 году английским изобретателем Сидни Томасом (1850–1885) и его двоюродным братом, химиком Перси Гилкристом (1851–1935). – Прим. пер.

[50] О том, что «открытие» Японии вовсе не было обоюдным желанием сторон, свидетельствует и подписание в 1858 году режимом Токугава так называемых неравноправных договоров с Великобританией, Нидерландами, Соединенными Штатами, Францией и Россией. Эти договоры резко сузили возможность Японии повышать таможенные пошлины до уровня, сопоставимого с уровнем в промышленно развивающихся странах, таких как США. Поэтому пока в 1911 году условия этих договоров не были пересмотрены, Япония не могла полноценно применять стратегию «взращивания» молодых отраслей с помощью таможенного протекционизма.

[51] Эти государственные заводы, часто достававшиеся в результате приватизации бывшим самураям, которые решили заняться промышленностью, легли в основу многих будущих дзайбацу – крупных промышленных конгломератов, действовавших в Японии до 1945 года (Yamamura 1978).

[52] В 1907 году крупнейшим предприятием машиностроения в Японии была судоверфь в Куре, на которой трудилось более 2°° тыс. рабочих (Odagiri and Goto 1993).

[53] Две страны из трех – Корея и Тайвань – находились под японским колониальным владычеством значительную часть XX века, тогда как бывшая британская колония Сингапур отделилась от Малайзии в 1965 году.

[54] Согласно Элстону и Пэрди (Alston and Pardey 2006: 18–19), среднегодовые темпы роста государственных инвестиций в сельскохозяйственные НИОКР в Африке снизились с 1,25 % в 1980-е годы до 0,82 % в 1990-е годы. Если исключить Нигерию и Южную Африку, получим, что сельскохозяйственные инвестиции в Африке сокращались в 1990-е годы на 2,5 % ежегодно.

[55] «Гражданские конфликты и войны привели к бегству научных кадров или по крайней мере заставили их отказаться от исследований. К примеру, когда в начале 1980-х годов закончилась гражданская война в Уганде, многие научные учреждения лежали в руинах. Сегодня трудно даже представить, что когда-то Конго обладал самой совершенной научной инфраструктурой в колониальной Африке, сопоставимой по материально-техническому и кадровому обеспечению с наиболее развитыми странами того времени» (Alston and Pardey 2006: 23).

[56] «Если говорить о технологиях, открытых в 1950–1975 годах, то лишь четвертая часть развивающихся стран, достигшая уровня проникновения хотя бы в 5 %, смогла впоследствии пересечь планку в 25 %, причем все эти страны принадлежали к числу с доходом выше среднего <…> Чем новее технологии, тем лучше эти показатели. Последние технологии не только быстрее распространялись по странам, но кроме того, доля стран, достигших уровня проникновения в 25 %, выше и составляет 33 %. По сути дела, сегодня развивающиеся страны достигли того же среднего уровня проникновения мобильной связи, который наблюдался в странах с высоким доходом в 1995 году» (World Bank 2008: 7). Вероятно, более быстрый процесс внедрения технологий мобильной связи во многих странах с низким уровнем дохода вызван тем фактом, что государственные предприятия чаще всего не участвовали в оказании этих услуг.