Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни: читать начало книги онлайн

Насколько факты подтверждают пользу частной собственности для сельского хозяйства? Китай служит самым ярким положительным примером. Вслед за возвратом к семейным хозяйствам в 1980-е годы начался бурный рост совокупной производительности факторов (см. предыдущий параграф). Тем не менее во многих случаях, в том числе в бывших социалистических странах Европы, переход к праву частной собственности дал гораздо менее впечатляющие результаты. Некоторые эконометрические оценки не обнаруживают никаких положительных эффектов от «наделения титулами», в большинстве же случаев выгоды не оправдывают ожиданий. Как утверждают Дайнингер и Цзинь (Deininger and Jin 2006), иногда результаты можно объяснить несовершенством статистических инструментов, однако в остальных случаях выгоды действительно могут быть маленькими, что говорит о довольно высокой эффективности традиционных прав. К примеру, некогда исследователи полагали, что без огораживания остатков общинной земли частными лицами в Европе не возник бы современный севооборот и не высвободилась бы необходимая для городов рабочая сила. Сегодня огораживание больше не считается важным условием для промышленной революции в Англии, хотя Олссон и Свенссон (Olsson and Svensson 2010) находят подтверждение тому, что в Южной Швеции огораживания положительно повлияли на производительность. Гершенкрон (Gerschenkron 1966) утверждал, что общинное владение землей было одной из причин отсталости России в XIX веке и в конечном итоге привело к большевистской революции. С его точки зрения, столыпинские реформы наступили слишком поздно и были слишком ограниченными. С другой стороны, Грегори (Gregory 1994) заявлял, что на практике крестьяне могли легко обходить правила, установленные общиной. Ни тот ни другой автор не подкрепил свои доводы количественными данными – их привел лишь Нафцигер (Nafziger 2010). Он показывает, что рынки факторов сельскохозяйственного производства существовали и что домохозяйства прибегали к ним, чтобы сгладить шоки (например, внезапную смерть кормильца). Тем не менее правила общины были вовсе не так малозначительны, как считал Грегори, – они замедляли этот процесс адаптации. Данные, которые достоверно подтверждают этот вывод, доступны лишь для Московской губернии. Но они подталкивают и к выводу более общего свойства: права собственности традиционного и современного типа – это лишь обобщенные понятия, которые могут объединять очень разнородные явления. Чисто теоретически последний тип, конечно, совершенней, однако во многих случаях крестьяне находили способ обойти преграды традиционной системы.

Капиталистический подход к организации сельскохозяйственного производства: тупиковый путь?

Распространение фабричной системы было одним из главных новшеств промышленной революции. Аналогом фабрики в сельском хозяйстве была ферма капиталистического типа – крупное хозяйство силой, управляемое помещиком или арендатором, где трудились батраки. Наемных работников в сельском хозяйстве привлекали и до сих пор широко привлекают как дополнительный источник трудовых ресурсов, особенно на время сбора урожая. Но называть хозяйство «капиталистическим» следует только в том случае, если наемные работники составляют большую часть ее постоянной рабочей силы. В начале XVIII века фермы такого типа были широко распространены в зерновых районах юго-восточной Англии и в последующие десятилетия они распространились на остальную территорию страны, к 1851 году превратившись в господствующую форму организации сельского хозяйства (Shaw – Taylor 2012). В других частях Европы «капиталистические» фермы встречались довольно редко и были ограничены отдельными областями: долина реки По в Италии, восточный берег реки Эльбы в Германии, некоторые винодельческие районы Франции (Бордо). Крупные имения с наемным трудом (латифундии) существовали в Южной Америке и Средиземноморье, однако их редко относили к капиталистическим, поскольку считали слишком отсталыми в технологическом плане (см. гл. 13 первого тома). Предполагалось, что они способны конкурировать на мировом рынке только ценой нещадной эксплуатации своих батраков, прикованных к земле квазифеодальными отношениями. Таким образом, в середине XIX века сельское хозяйство капиталистического типа было принято рассматривать как почти британскую новинку. Но тогда и современная фабричная система была почти исключительно британским явлением. Поэтому марксисты предсказывали, что Европа и остальной мир видит в лице Англии свою будущую эпоху промышленного сельского хозяйства, в котором капиталистические фермы не будут уступать по размерам промышленным компаниям и вытеснят с рынка неэффективные семейные хозяйства и традиционные латифундии.

Любой, кто обладает хотя бы самыми скромными знаниями о мировом сельском хозяйстве, подтвердит, что предсказание марксистов не сбылось. Тем не менее доказать этот тезис не так легко, как кажется на первый взгляд, потому что у нас нет данных о доле «капиталистических» хозяйств и ее динамике. Многие государства начали собирать информацию о размерах и формах управления хозяйствами в XIX веке, и начиная с 1930 года ФАО стало обобщать эту информацию в своих выпусках всемирной сельскохозяйственной переписи. К сожалению, охват стран от одного выпуска к другому меняется и, что самое главное, в переписи «капиталистические» фермы не выделяются в особую категорию. В них проводится различие между землями племен, хозяйствами арендаторов и участками в личной собственности; на долю последних приходилось около двух третей всей пахотной площади в 1950 году и трех четвертей в 2000 году (Federico 2006). В эту последнюю категорию как раз и попадают «капиталистические» фермы, при прочих равных, более крупные, чем семейные хозяйства. Следовательно, если бы произошло их распространение, то средний размер хозяйства должен был бы увеличиться. Но согласно переписи, в период с 1950 по 1990 год размер хозяйств сократился на 40 % в Азии, где он изначально был небольшим, и на 30 % в Латинской Америке. Средняя площадь возделываемых одним домохозяйством земель выросла на 20 % в Европе и более чем вдвое в Северной Америке. Теоретически этот рост мог бы означать распространение хозяйств «капиталистического» типа, однако ситуация в Соединенных Штатах, где сельское хозяйство имеет, пожалуй, самые развитые в мире формы, не подтверждает эту гипотезу. В американской сельскохозяйственной переписи 2007 года (US Department of Agriculture 2007, Table 64) выделяется семь категорий, начиная с «хозяйств с ограниченными ресурсами» и заканчивая «очень крупными»), а также категория «несемейных» хозяйств (находящихся в собственности у корпораций). На долю последних приходится около одной пятой совокупных продаж, однако в каждом из них работало в среднем лишь трое постоянных наемных работников и, что самое главное, 90 % этих предприятий принадлежали семьям. Если добавить к ним «очень крупные семейные хозяйства» (с годовой выручкой свыше 1 млн долларов и средней численностью постоянных работников равной четырем), то доля крупнейших ферм в совокупной выручке вырастет до 75 %. Это очень крупные предприятия по сравнению с крестьянскими владениями в традиционной сельскохозяйственной системе, однако они все равно теряются на фоне сектора в целом. Лишь 5,584 тыс. хозяйств (всех категорий) имели выручку более 5 млн долларов, при этом их средняя выручка составляла 14,9 млн долларов, что равно 0,05 % совокупного оборота сельскохозяйственной продукции.

Подводя итог, мы видим, что данные однозначно указывают на то, что крупные хозяйства «капиталистического» типа всегда являлись периферийным типом организации производства, и если и имели хоть какой-то вес в мировом производстве, то в ходе XX века он падал. Можно возразить: опираясь на данные о площади земель из переписей, мы занижаем долю «капиталистических» хозяйств и их рост во времени, поскольку они производительней остальных способов организации. В XIX веке на таком допущении строилось представление об их превосходстве. Однако эта гипотеза не подтверждается данными. Величина валового выпуска с единицы площади либо не связана, либо отрицательно связана с размерами хозяйства. Кроме того, в американских данных за основу статистики взята величина выручки, а не площадь земли.

Фундаментальный провал «капиталистического» способа организации производства – это специфическая особенность сельского хозяйства, и ей нужно найти какое-то объяснение. Проще всего успех семейных хозяйств объяснить вмешательством государства. В XX веке крупные хозяйства и, прежде всего, латифундии, имели дурную славу, и на то были идеологические и политические причины. С конца XIX века лозунг «Землю – крестьянам!», словно боевой клич, призывал к народным бунтам, и победоносные мексиканская и, в первую очередь, русская революция дали надежду на его осуществление. После Первой мировой войны руководители новых государств в Восточной Европе провели земельную реформу, чтобы с ее помощью завоевать поддержку населения и отбить желание идти по русскому пути (Jorgensen 2006). Схожим образом, опасаясь, что пример коммунистической революции в Китае станет заразительным, земельную реформу после Второй мировой войны предприняли страны Азии и другие развивающиеся государства. Кинг (King 1977) насчитывает двадцать три крупные земельные реформы в период после 1975 года. Однако потребность реформ остро ощущалась не только в бедных странах, над которыми нависала угроза революции. В Европе, где начиная с XIX века избирательными правами начали пользоваться арендаторы и сельскохозяйственные рабочие, земельная аристократия постепенно утратила часть своего политического влияния. В некоторых странах, например в Италии, латифундии разделили насильственным образом, тогда как в других, в том числе в Великобритании, помещиков заставили продать свои имения, установив запретительно высокие налоги на наследование и ограничив размер сельскохозяйственных рент в периоды высокой инфляции (Swinnen 2002).

Тем не менее государственное вмешательство – лишь одно, в лучшем случае, частичное объяснение успеха семейных хозяйств. Земельная реформа могла передать участки крестьянам, но она не гарантировала, что в долгосрочном периоде семейные хозяйства выживут в конкурентной борьбе, если при этом не будут жизнеспособны в экономическом плане. Были случаи, когда реформы в итоге кончались потерей новыми фермерами земли и хозяйств в пользу более крупных владений. Иногда они выживали только благодаря государственным субсидиям. Но в большинстве случаев семейные хозяйства действовали и процветали без особой помощи от властей. Причину их успеха можно сформулировать в одном предложении: издержки на надзор над наемными работниками в хозяйствах «капиталистического» типа превышали выгоды от возделывания земли в крупном хозяйстве и соответствующую экономию за счет расширения производства.

Надзор над работниками требует больших расходов во всех секторах, однако в сельском хозяйстве он особенно дорог по двум причинам. Во-первых, сельскохозяйственные рабочие рассыпаны по большой территории, а не собраны под одной крышей. Во-вторых, ненадлежащее исполнение некоторых задач (например, подрезка ветвей) может наносить серьезный, долговременный урон, который, что самое главное, трудно быстро выявить. Небрежный работник может с легкостью снять с себя ответственность и списать все на природные факторы. Кстати, на жатве – ограниченной во времени и пространстве задаче – помощников крестьяне нанимали издревле. Однако в большинстве операций наибольших усилий от работника можно добиться, только если дать ему право на часть продукта. Это условие выполняется по определению в хозяйствах, где крестьянин сам владеет землей, поскольку только ему принадлежит весь урожай, за исключением части, отдаваемой в виде налога, и поскольку он прикреплен к земле долгосрочными интересами. Другой вариант предполагает, что собственник, не возделывающий землю, и семейство земледельцев вступают в соответствующее соглашение об аренде. Довольно легко стимулировать работника повысить свою производительность, если он имеет право на долю совокупного урожая (издольщина) или на весь урожай, за исключением некоторого заранее определенного вычета (система аренды с твердой рентой). Труднее разработать такое соглашение, при котором у арендатора не возникало бы соблазна нарастить производство в краткосрочном периоде ценой ущерба для хозяйства в целом, но при этом он смог бы возместить свои вложения в землю. И действительно, сельское хозяйство изобилует самыми разнообразными видами контрактов, которые лучшие специалисты изучали, пытаясь обнаружить свидетельства неэффективности и/или эксплуатации. Исследований об издольщине громадное количество и рассмотреть их здесь не представляется возможным. Достаточно будет подчеркнуть, что данные о размерах хозяйств в сочетании с данными о типах арендных отношений показывают, что арендаторы – это второй по распространенности тип организации сельскохозяйственного производства после семейной фермы, владеющей землей. Таким образом, этот род контрактов, при всех своих несовершенствах, оказался более эффективным по сравнению с индивидуальным контрактом между наемным работником и управляющим/собственником «капиталистического» хозяйства.

В промышленности крупные фабрики намного эффективней маленьких мастерских (см. гл. 2 настоящего тома), однако в сельском хозяйстве это не так. Почти все трудосберегающие нововведения (новые сорта семян, удобрения, схемы севооборота) нейтральны в отношении масштаба производства, то есть одинаково применимы и на маленькой ферме, и в крупном имении. С другой стороны, большинство сельскохозяйственных машин прибыльно, только если масштаб производства (к примеру, площадь убираемого урожая с помощью комбайна) превышает некое минимальное пороговое значение. В своей знаменитой статье, породившей очень большие споры, Дэвид (David 1971) утверждал, что в 1840-е и 1850-е годы многие американские хозяйства не стали внедрять механическую технику, поскольку их пашня не достигала минимального размера, оправдывавшего покупку жатки. Не так давно ряд авторов исследовал вопрос, существовали ли похожие пороговые эффекты и в случае с внедрением тракторов в США и других развитых странах (Duffy-Martini and Silberberg 2006). Они применяли разные методики и получали разные результаты, однако в общем и целом не могли подтвердить вывода, что маленький размер хозяйства создавал серьезное препятствие для механизации. В краткосрочном периоде фермеры с успехом решали проблему покупки техники, приобретая ее в складчину или арендуя у специальных организаций на договорных началах. В долгосрочной перспективе потребность в механизации была одной из причин укрупнения хозяйств в странах ОЭСР, наряду с оттоком населения в города, старением людей, занятых фермерством, и в ряде случаев – государственной политикой субсидирования крупных хозяйств (самый важный пример которой – так называемая структурная политика в Европейском союзе). Но с какой бы стороны мы ни смотрели на этот вопрос, оптимальный размер полностью механизированного хозяйства очень мал, если сравнивать его с оптимальным размером завода в такой отрасли с высокой экономией за счет масштаба, как автомобилестроение.

Это утверждение касается полевых работ и, с некоторыми оговорками, – животноводства, но не обработки сельскохозяйственного сырья. В своей основе это промышленная деятельность, поэтому технический прогресс, связанный с расширением масштабов производства, начавшийся в XIX веке, был для нее выгоден. Внедрение машин на паровом двигателе позволяло сокращать затраты, а в некоторых случаях, например в виноделии или в получении шелка-сырца, – повышать качество конечного продукта. Однако для этого требовались глубокие изменения в институтах, лежавших в основе организации мирового сельского хозяйства. Лишь небольшое число хозяйств имело достаточный объем производства, чтобы прибыльно применять современные машины. К ним относились сахарные плантации на Кубе – их владельцы в ряде случаев проводили внутреннюю железную дорогу, чтобы обеспечить быструю перевозку тростника, который необходимо давить в течение нескольких часов после сбора (Dye 1998). В XIX веке владельцы элитных виноградников в Бордо вкладывали деньги в собственные винодельные заводы, нанимая их бывших владельцев в качестве работников с высокооплачиваемым долгосрочным контрактом (Simpson 2012). Они считали, что необходимо контролировать все стадии процесса производства, чтобы производить вино высшего сорта. Все это, однако, были исключения из правила: в подавляющем большинстве случаев экономия на масштабах обработки не перевешивала транзакционные издержки, связанные с высокой концентрацией, и потери от слабого надзора. Минимальный объем продукции, необходимый для механической обработки, достигался либо с помощью покупки подлежащего переработке сырья на рынке, вместо его производства собственными силами (к примеру, покупка вина вместо винограда), либо путем создания производственных кооперативов.

Приобретение сырья на рынке – это идеальный выход, если его качество легко оценить до обработки. В Европе земледельцы отправляли зерновые на рынок и пользовались чужими мельницами для своего потребления начиная со Средних веков. В случае со скоропортящимися продуктами такой вариант не подходит из-за проблем с координацией. К примеру, для производства хорошего масла или вина высокое качество молока или винограда обязательно, однако оценить его заранее очень трудно и на это уходит слишком много времени – так было и в те времена, и сейчас. С другой стороны, чтобы получить молоко или виноград высшего сорта, нужно вложить инвестиции (например, закупить породистое стадо), а на них земледелец пойдет только в случае, если обрабатывающая фирма даст гарантии, что при покупке признает за продуктом высшее качество. Решить эту проблему можно, если между фермером и обрабатывающей фирмой заключен долгосрочный контракт, по условиям которого фирма обязуется приобрести всю продукцию, но только в том случае, если она соответствует некоему заранее установленному минимальному стандарту качества, а также обязуется предоставлять технические консультации, зерно и т. д. Подобные контракты распространились во многих развитых странах: в 2007 году на их долю приходилась примерно одна шестая всех контрактов в Соединенных Штатах. Однако это решение сопряжено со значительными транзакционными издержками и требует эффективной судебной системы для разрешения споров. Кроме того, фермер может опасаться монопсонии, то есть монополии одного покупателя (см. параграф «Мягкое государство» ниже). А потому самым распространенным способом решить проблему координации было создание фермерских кооперативов.

Хотя первые такие предприятия относятся к началу XIX века, главные институциональные инновации были осуществлены в 1880-е годы датскими производителями молока. К этому их подтолкнуло изобретение машины для получения молока – центробежного молочного сепаратора, который, согласно недавним оценкам, позволял осуществлять сепарацию на 10–20 % эффективнее, чем традиционный метод (Henriksen, Lampe, and Sharp 2011). Члены кооператива обязывались передать весь надой кооперативу, который имел право не принимать молоко, если оно не соответствовало стандартам качества. Сам факт наличия кооператива в данной местности препятствовал созданию там промышленных компаний и за отсутствием альтернативного покупателя фермерам приходилось поставлять молоко высокого качества и не обманывать. С другой стороны, все прибыли кооператива доставались фермерам и они не сомневались, что получат полную отдачу от своих вложений в породистых коров. Кооперативные маслобойни моментально завоевали успех в стране. За несколько лет их торговая марка («Датское масло») стала известна каждой семье, а сама Дания превратилась в главного поставщика масла в Европу, вытеснив с британского рынка Ирландию. Ирландские производители переняли датскую кооперативную модель лишь с задержкой и не в полном виде. Как показывают новые исследования, они не смогли сделать этого из-за слабой концентрации стад на данной территории, не оправдывавшей применение техники (то есть из-за недостаточного предложения молока), низкой доли ферм средних размеров и высокого уровня социальных конфликтов (O’Rourke 2007). В начале XX века датскую модель приспособили, пусть и с некоторым запозданием и не столь большими результатами, к производству вина, мясных изделий, а также фруктов и овощей. В последнем случае кооперативы осуществляют отбор, упаковку и сбыт продукции под своей собственной маркой (например, марка Sunkist в Соединенных Штатах). В конце XX века на долю кооперативов приходилось около половины всех продаж молока в Европейском союзе (до 94 % в Дании) и высокая доля продаж фруктов и овощей.

В Соединенных Штатах совокупные продажи кооперативов в период с 1915 по 2002 год в реальном выражении увеличились в восемь раз, достигнув 35^_45 % от полного объема сельскохозяйственного производства. В наименее развитых странах, где потребность в производственных кооперативах острее всего, они добились гораздо меньшего успеха, несмотря на государственную поддержку. В научной литературе можно найти длинный список причин, которые могли привести к этому неудовлетворительному результату: высокая доля продуктов длительного хранения в совокупном выпуске; подверженность производственным шокам при отсутствии чрезвычайной помощи извне; высокая частота социальных и политических конфликтов; и последнее по порядку, но не по значению, – низкая обеспеченность социальным капиталом (Beltran Tapia 2012). В каждом отдельном случае важность каждого из этих фактов требует конкретного анализа.

Методы финансирования сельского хозяйства – формальные и неформальные

В сельском хозяйстве традиционного типа земледельцы обращались за кредитом в основном ради покупки потребительских товаров. Большой процент земледельцев обращался за займом на короткий срок, когда нужно было протянуть до следующего урожая, и еще больший процент обращался за долгосрочными займами, когда неурожай ставил их на грань голода. Причиной тому было отсутствие всяких форм государственной поддержки, кроме весьма специфического приходского пособия беднякам. Модернизация сельского хозяйства изменила характер спроса на кредит, но не уменьшила его. Повышение благосостояния фермеров и возросший доступ к субсидиям на национальном и международном уровне резко сократили спрос на чрезвычайный кредит, однако технический прогресс породил новые потребности в краткосрочном финансировании для покупки удобрений и в долгосрочном – для приобретения машин. Теоретически сельское хозяйство должно было извлечь немало выгод из развития банков, страховых компаний и других кредитных институтов. На практике же эти выгоды сильно сокращались из-за проблемы асимметричной информации, которая пронизывает сельское хозяйство сверху донизу (Banerjee and Duflo 2011). Как говорилось в предыдущем параграфе, производительность, а следовательно, и способность платить по долгам, зависят от обстоятельств, которые не поддаются контролю со стороны фермеров – например, от погоды и уровня цен. Поэтому у недобросовестного заемщика есть соблазн обмануть заимодавца. Сбор информации, необходимой для выявления надежных клиентов, обходится банку настолько дорого, что займы теряют всякую привлекательность. Сократить риски можно потребовав обеспечение в виде физических активов, но это дает доступ к кредиту только тем фермерам, у которых есть полные права собственности. А это значит, что доступа к нему нет не только у крестьян с традиционными правами собственности, но и у арендаторов, если у них нет согласия владельца земли. Кроме того, перспектива получить во владение семейное хозяйство и вести его дела для городского банка может выглядеть не слишком заманчивой, особенно в годы общего сельскохозяйственного кризиса. Поэтому банки и другие формальные финансовые институты заинтересованы выдавать кредиты свободно лишь заемщикам с большими и легкими для продажи активами, то есть только крупным землевладельцам. В итоге в традиционных обществах на долю институтов такого рода приходилась лишь очень небольшая доля сельскохозяйственных кредитов, к примеру лишь 2,5 % в Китае в 1930-е годы. Большинству земледельцев приходилось прибегать к услугам неформальных кредиторов – владельцев земли, местных ростовщиков, купцов и т. д., которые иногда заимствовали капитал у «формальных» институтов, зарабатывая на посредничестве немалые прибыли. Даже в 1970-е годы, согласно обширному исследованию Всемирного банка, на долю «неформальных» источников приходилось от 60 до 70 % всех кредитов в странах Азии, Ближнего Востока и Африки. Эти «неформальные» заимодавцы располагали гораздо большей информацией о том, кто из фермеров заслуживает доверия, поэтому могли избирательно подходить к каждому из клиентов. Надежных данных об уровне процентных ставок, которые они взимали, почти нет, однако величина свыше 100 % годовых встречалась нередко. Поэтому неудивительно, что «неформальные» кредиторы пользовались дурной славой лихоимцев, которые безжалостно эксплуатируют несчастных крестьян. Рэнсом и Сатч (Ransom and Sutch 1977) в своей знаменитой книге об американском Юге после Гражданской войны утверждали, что владельцы лавок имели монополию на выдачу кредитов и использовали ее, чтобы «финансово задушить» бывших рабов, не давая им тем самым выбраться из крайней нищеты. Существовала подобная монополия или нет, вопрос спорный, и, вообще говоря, одни лишь высокие ставки – это еще не достаточное свидетельство эксплуатации. Выдача займов крестьянам сопряжена с большими рисками. У них мало обеспечения и они подвержены одним и тем же видам шоков, поэтому местному неформальному кредитору почти невозможно диверсифицировать свой портфель. Тем не менее каковы бы ни были причины высоких процентных ставок, они мешали инвестициям и замедляли технический прогресс.

Одновременно происходил рост общего объема формального кредита, что, возможно, хотя бы отчасти компенсировало недостатки неформальных займов. В Индии доля формального кредита в общем объеме кредитования возросла с 7 % в 1950 году до 25 % в 1970 году и 60 % в 1981 году.

Это повышение было вызвано ростом сельского хозяйства, а также расширением полноценных прав собственности среди фермеров, хотя государственная поддержка, безусловно, также внесла свой вклад. С конца XIX века правительства стали создавать институты как для краткосрочного, так и – прежде всего – для долгосрочного кредитования земледельцев. Эти организации доказали свою эффективность в качестве каналов доставки в сельскую местность финансовых средств, хотя обходились они недешево. Коммерческие институты, пользовавшиеся государственной поддержкой, разорялись крайне часто. Более успешной оказалась деятельность организаций, созданных самими фермерами. Кредитные кооперативы в развитых странах имеют длительную традицию: первые институты такого рода были образованы в Германии в 1850-е и 1860-е годы. И с тех пор они получили широкое распространение, хотя и меньшее, чем кооперативы производственные. С другой стороны, в наименее развитых странах рост этих институтов был намного медленней, по крайней мере до недавнего расцвета микрофинансирования (в форме так называемых сельских банков[16]). По сравнению с «формальными» институтами кредитные кооперативы обладают явным преимуществом: земледельцы из одной деревни хорошо знакомы друг с другом и поэтому могут оценить кредитный риск, связанный с займами односельчанам – гораздо лучше, чем банковский клерк из города. В то же время кредитный кооператив крайне уязвим для внезапных шоков. Если по всем его членам ударяет одно и то же несчастье, например засуха, выжить кооператив сможет только прибегая к помощи внешних займодавцев. И действительно, уже на заре движения кредитных кооперативов они стали объединяться в региональные и национальные организации взаимной поддержки. Наконец, не так давно эти частные организации приобрели и формальные гарантии от государства.

Мягкое государство: защита потребителей и поддержка сельскохозяйственных исследований

Появление у государства в зрелой капиталистической системе нескольких новых задач сильно повлияло на развитие сельского хозяйства. В данном параграфе мы сосредоточимся на трех темах: защита интересов потребителей, политика в сфере конкуренции и поддержка научных исследований.

В большинстве доиндустриальных обществ задолго до появления капитализма современного типа правители оказывали помощь городским потребителям, хотя и исходили при этом, в первую очередь, из своих интересов. Они боялись голодных бунтов и поэтому старались обеспечить горожанам доступ к основным продуктам питания по умеренным ценам. Китайские императоры династии Цин создали обширную сеть государственных и местных зернохранилищ (Will and Wong 1991). В Европе центральные и местные органы власти использовали для поддержки целый ряд мер: вводили лицензию на куплю-продажу или полностью ее запрещали, приобретали или продавали зерно от имени города, устанавливали стандарты качества и цены на хлеб и другие продукты питания. В XIX веке эти старые формы регулирования исчезли. В Европе доверие к ним подорвали своей сокрушительной критикой деятели Просвещения, и во второй половине XVIII – первые десятилетия XIX века эти меры медленно были упразднены (Miller 1999; Persson 1999). В тот же самый период из-за усугубляющейся нехватки средств под угрозой закрытия оказались зернохранилища в Китае, и их работа окончательно прекратилась после восстания тайпинов в 1860-е годы. В XIX веке вопрос о защите городских потребителей встал с новой остротой: из-за низкой скорости транспорта, несовершенства методов консервации скоропортящихся продуктов и частой подделки качество пищи стало ухудшаться, и это создавало опасность для здоровья населения. Уже в 1856 году в США вступил в силу закон о минимальных стандартах качества молока, а в 1906 году был принят обширный закон о контроле качества мясных продуктов и закон о чистоте продуктов питания и лекарств. Эти нормы, нацеленные на улучшение качества пищи, непосредственно фермеров не затрагивали, поскольку они, как правило, продавали молоко и скот в хорошем состоянии. С другой стороны, эти нормы приносили фермерам пользу опосредованную, поскольку снижение риска порчи повышало спрос на свежую сельскохозяйственную продукцию и ее продажи. Кроме того, производители получали прямую выгоду от распространения законодательства о фальсификации на продукты, закупаемые ими в качестве сырья, – например, от введения закона о подделке семян в 1869 году и о подделке удобрений в 1894 году в Великобритании.

Поскольку рыночная доля отдельных хозяйств всегда оставалась пренебрежимо малой, антимонопольное законодательство никогда не затрагивало сельского хозяйства напрямую. Скорее, наоборот: фермеры добивались, чтобы государство ограничило конкуренцию на товарных рынках. Также они просили у государства помощи в борьбе с якобы имевшей место монопсонистической властью обрабатывающих фирм, торговцев и железных дорог, как и монополистической властью фирм, производивших их элементы затрат, – к примеру, поставщиков удобрений и владельцев складов. Для этого они пользовались лоббистскими методами, а в некоторых случаях и открыто вступали в политическую борьбу. В США фермеры составляли главную поддержку Народной партии, которая в 1890-е годы выступала за правительственный контроль над железными дорогами. Хотя фермеры и не добились на этом поприще успехов, они продолжали оказывать существенное политическое влияние на протяжении всей Эры прогрессивизма и в последующий период. В 1922 году им удалось добиться от конгресса принятия закона Кэппера – Волстеда, по которому сельскохозяйственные кооперативы исключались из-под действия статей антимонопольного законодательства. Французские производители вина пошли другим путем, и за ними устремились фермеры из других стран Западной Европы. В 1889 году виноделы из Шампани получили право закрепить наименование «Шампанское» за винами, произведенными в данной местности (система сертификатов о контроле подлинности происхождения, фр. appellation d’origine controlee). Затем, в 1904–1905 годах, ввели дополнительное ограничение – чтобы называться «шампанским», вино должно было быть изготовлено только из местного винограда (Simpson 2012). Это исключительное право в 1958–1959 годах признал и британский суд, и таким образом наименование «Шампанское» впервые получило защиту вне Франции. Использование места происхождения товара в качестве марки теперь разрешено не только для вина, но и для других продуктов, и права владельцев в Европейском союзе активно защищаются. Если закон Кэппера – Волстеда имеет явную антиконкурентную направленность, то использование места происхождения в качестве марки влияет на конкуренцию более сложным образом. Это, несомненно, снижает накал соперничества, так как не позволяет производителям из других регионов эксплуатировать успешный бренд. Кроме того, производители получают дополнительную информацию о месте происхождения товара, а следовательно, о качестве продукта.

Ключевое место среди мер государственной поддержки сельского хозяйства в XX веке занимали инвестиции в НИОКР. То, что одних только частных, ориентированных на прибыль инвестиций в немонополизируемые биологические инновации недостаточно, четко осознавалось с давних времен, и некоторые просвещенные землевладельцы старались восполнить этот недостаток. Гилберт[17] и Буссенго[18] разместили опытные сельскохозяйственные станции в своих поместьях в Ротамстеде в Англии (1843) и Бешель-броме во Франции (1834). Несколько менее бескорыстные аристократы оказывали поддержку исследованиям, создавая научные общества – например, Французская сельскохозяйственная академия, которая была основана в 1761 году под другим именем, или Английское королевское сельскохозяйственное общество (1838). Эти организации принесли большую пользу, в особенности потому, что распространяли знания об инновациях. Однако их плодотворной работе мешала типичная проблема безбилетника: зачем землевладельцу тратить время и деньги на организацию полевых опытов, если можно получить информацию из экспериментов, организованных другими? Эта проблема безбилетника не помешала работе американских фондов Форда и Рокфеллера, которые выделили средства на первоначальный этап исследований в области высокоурожайных сортов растений, проводившийся в Мексике в 1940-е годы. Тем не менее их финансовые ресурсы были ограниченны. Настоящий прорыв требовал участия государства. Правительства выделяли средства на НИОКР в сфере сельского хозяйства опосредованно через университеты и напрямую, создавая сельскохозяйственные станции. Первая из них была основана в 1851 году в Мёккерне (Саксония), а во второй половине столетия обширные сети станций появились в Соединенных Штатах и большинстве европейских стран (важное исключение составляла Великобритания). Исследования в сфере тропического сельского хозяйства начались позднее, на рубеже веков, и первоначально охватывали лишь товарные экспортные растения (какао и каучук). Активно исследовать продовольственные зерновые культуры начали после Второй мировой войны, опираясь на достижения ранних исследований, проведенных на деньги частных фондов. Начиная с 1950-х годов международные организации, оказывавшие помощь бедным странам, а также местные правительства начали вкладывать деньги в создание станций, ориентированных на специфику определенной местности или продукта. В частности, появились Международный центр улучшения кукурузы и пшеницы в Мексике (СИММИТ) и Международный институт изучения риса на Филиппинах (IRRI). Совокупные бюджеты сельскохозяйственных НИОКР достигали внушительных сумм. В Соединенных Штатах они увеличились с 2 млн долларов в 1889 году (в ценах 1993 года), что равнялось 0,03 % совокупного выпуска, до 50 млн долларов накануне Второй мировой войны (0,7 % от выпуска) и превысили 500 млн долларов (более 2 % от выпуска) в конце 1990-х годов. Согласно лучшим из имеющихся оценок расходы всех государств мира увеличились на 150 % в 1960-е, на 50 % в 1970-е, на 30 % в 1980-е и лишь на 15 % в 1990-е годы (Federico 2005: Table 6.6 and Pardey, Alston, and Piggot 2006). К 2000 году совокупные расходы достигли 2,4 % совокупного выпуска развитых стран, но лишь 0,53 % в развивающихся (и, соответственно, 0,8 % по миру в целом). Траты на распространение лучших практик в сфере ведения хозяйства среди фермеров (так называемую пропаганду сельскохозяйственных знаний) в период с 1959 по 1971 год увеличились вдвое, а в следующее десятилетие – еще на 25 %.

Можно ли сказать, что деньги налогоплательщиков были потрачены с пользой? Вслед за Грилихесом, автором новаторской работы о гибридной кукурузе (Grilliches 1958), многие исследователи стремились оценить норму отдачи (соотношение между выгодами от инновации и расходами на нее) отдельных проектов в сфере НИОКР. Согласно обзору, в котором собраны почти 2 тыс. оценок и который охватывает период вплоть до конца 1990-х годов, средняя норма составляла 99,6 %, а отдача на все виды инвестиций, в том числе на пропаганду сельскохозяйственных знаний, – 81,3 %. Это колоссальные цифры, но есть основания полагать, что они завышают действительную норму отдачи. На самом деле, большая часть оценок относится к успешным проектам, а значит, в них не отражены усилия, растраченные впустую, равно как и постоянные издержки, связанные с исследовательской инфраструктурой. Более точные оценки можно получить, если обратиться к работам об источниках роста совокупной производительности в сельском хозяйстве, которые в качестве одного из факторов рассматривают расходы на НИОКР – наряду с другими важными переменными, такими как окружающая среда, обеспеченность факторами производства и макроэкономическая политика. Эти исследования обнаруживают положительное и значимое влияние расходов на рост производительности, которое соответствует отдаче на инвестиции в районе 30–40 % (см., к примеру: Arega 2010). На фоне других направлений расходования государственных средств этот уровень отдачи производит сильное впечатление и указывает на то, что инвестиции были более чем оправданны.

Если выгоды от вложений в НИОКР столь высоки и это столь широко признано, почему же государственное финансирование в ряде развитых стран в 1990-е и 2000-е годы перестало расти, а то и снизилось? До некоторой степени этот застой связан с общим отходом государства от активного участия в экономике. Есть, однако, и более конкретная причина – это распространение патентного права на живые организмы, благодаря которому частные фирмы теперь могут сохранять за собой все выгоды от инвестиций в НИОКР. За такую меру еще в начале XX века выступали фирмы, занимавшиеся продажей семян и растений, а впервые она воплотилась в жизнь, хотя только для деревьев, в США в 1930-е годы. В 1960 году в странах Европейского союза это право распространилось на все виды растений, а в 1961 году они подписали межстрановое соглашение о взаимном признании патентов, по которому был образован Международный союз по охране селекционных достижений (МСОСД). В 1970 году их примеру последовали Соединенные Штаты. По состоянию на 2011 год в МСОСД участвовало шестьдесят девять стран. Результатом всего этого стал огромный рост частных инвестиций. В США они превысили государственные расходы в 1980-е годы, а к 2000 году расходы этой страны на НИОКР в сфере сельского хозяйства (за исключением разработок технических средств и химических исследований) достигли почти трети от мирового объема расходов и более половины всех расходов развитых стран.

Отход от капитализма свободного рынка

Аграрные реформы, вложения в НИОКР и другие меры, о которых речь шла выше, воздействовали на доходы фермеров в основном опосредованно – или же это воздействие было побочным результатом политики, направленной на другие цели. К примеру, в Европе до Нового времени на рынок зерна власть влияла только затем, чтобы накормить города: запрет экспорта и поощрение импорта снижали цены внутри страны. Следовательно, защита фермеров как явная цель политики была чем-то новым. Наполеоновские войны были золотой порой для землевладельцев. Когда же они кончились и возникла угроза падения цен на зерно, Великобритания в 1815 году ввела запретительные пошлины на его вывоз – так называемые хлебные законы (Federico 2012). Таким же образом поступили в следующие несколько лет Франция и большинство стран Европы. Однако первая волна протекционизма скоро спала. Великобритания ослабила защитные тарифы в 1828 году, а в 1846 году полностью их отменила; другие страны сделали то же самое в следующие два десятилетия. В 1861 году ограничений на торговлю зерном в Европе по большому счету не осталось, а снова они появились лишь в 1880-е годы, когда угроза «наводнения» континента американским зерном заставила большинство европейских стран восстановить пошлины (примечательно, что Великобритания к ним не присоединилась). Традиционно считалось, что эти события символизировали возврат к протекционизму, но, по крайней мере, в случае сельского хозяйства подобная точка зрения безосновательна. Во-первых, пошлины на пшеницу были не такими уж большими: в крупнейших странах континентальной Европы они лишь несколько раз в 1890-е годы превысили уровень в 50 % от цены в Чикаго. Во-вторых, если какие-то виды сельскохозяйственной продукции, помимо пшеницы и ржи, и оказались затронуты этими мерами, то лишь в очень малой степени. Общий уровень протекционистской защиты можно измерить с помощью номинального коэффициента поддержки (НКП), который рассчитывается как среднее из разницы между внутренними и мировыми ценами (в процентах к последним), взвешенными по доле соответствующего товара в сельскохозяйственном производстве внутри страны. До Первой мировой войны в странах Европы этот коэффициент был низким или даже отрицательным (Swinnen 2009), после непродолжительных опытов с регулированием в военное время, в 1920-е годы он вернулся к низким значениям.

По-настоящему кардинальные перемены произошли после того, как в начале Великой депрессии цены рухнули (см. рис. 3.2). Европейские страны в ответ повысили пошлины и распространили меры защиты на все виды сельскохозяйственных товаров. И все же многие правительства боялись, что пошлин будет недостаточно, поэтому решили дополнить их ограничениями на объемы продукции, установив, к примеру, обязательную минимальную долю на рынке для отечественной пшеницы. Некоторые страны, такие как Германия и Италия, дошли даже до того, что ввели полный государственный контроль над торговлей важнейшими товарами, в частности зерновыми. В результате НКП сильно превысил 50 % и достиг своего наибольшего значения в 160 % в Германии в 1934 году. Главное исключение составляла Великобритания, где была сохранена свобода для импорта из колоний, а фермерам выплачивались субсидии. Внезапное увеличение пошлин на продукты питания и обвал сельскохозяйственных цен вызвали у американских производителей ответную реакцию. Уже в 1924 году власти бразильского штата Сан-Паулу учредили особое торговое управление, которое должно было предоставлять кредит производителям кофе и заключать между ними соглашения о сбыте. Однако больших результатов эти меры не принесли. В 1930-е годы эту политику скопировали администрации колоний (например, Британской Кении в 1933 году), правительства независимых стран Восточной Европы, а также власти территорий, заселенных европейцами. Закон о регулировании сельского хозяйства 1933 года, один из первых законов в рамках Нового курса Рузвельта, включал ряд действий, призванных ограничить предложение и поддержать фермерские хозяйства. Откровенно провозглашалась цель вернуть цены на их предвоенный уровень (восстановление так называемого паритета[19]). Важнейшей мерой стало предоставление займов из средств Товарно-кредитной корпорации под залог зерна по заранее установленным расценкам. Этот, на первый взгляд, скромный жест, по сути, гарантировал, что внутренние цены не опустятся ниже определенного минимума.

По окончании Второй мировой войны по обе стороны Атлантики эти чрезвычайные меры продолжили действовать. Европейское сообщество ввело Единую сельскохозяйственную политику с целью поддержания цен на высоком уровне и их уравнивания во всех странах-участницах. Правительство Японии сохраняло государственную монополию на торговлю рисом, введенную в 1942 году. Согласно недавним оценкам Андерсона и соавторов (Anderson et al. 2009), в 1950-е и 1960-е годы НКП приближался к 100 % в Японии и превышал 50 % в Европе, оставаясь довольно низким в странах-экспортерах. Большинство теперь уже независимых стран Азии и Африки в наследство от колониального прошлого получили торговые управления, которые, однако, приобрели совершенно новые функции. Если раньше их применяли для стимулирования экспорта, то теперь наряду с прямым налогообложением и другими макроэкономическими инструментами, такими как двойной валютный курс, они должны были сдерживать цены на сельскохозяйственные товары в интересах городских потребителей и выкачивать как можно больше налогов из крестьян для финансирования индустриализации. Таким образом, в большинстве наименее развитых стран сельское хозяйство было поставлено в невыгодное положение. Фактически в двух третях наименее развитых стран НКП был отрицательным (то есть внутренние цены были ниже, чем на мировом рынке), а среднее значение НКП в этой группе равнялось примерно минус 10 %, несмотря на присутствие в ней небольшого числа стран-протекционистов, таких как Южная Корея.

С конца 1980-х годов не только страны ОЭСР, но и наименее развитые страны начали снижать уровень вмешательства в рынок. Последние приступили к либерализации, снизили налоги на фермеров и отменили режим двойного обменного курса. В результате внутренние цены на сельскохозяйственные товары в них приблизились к мировому уровню, и НКП вырос. В самом начале XXI века средний уровень НКП в Латинской Америке и, что примечательно, в Азии поменял знак с минуса на плюс, хотя в Африке он продолжал оставаться отрицательным. В развитых странах в середине 1980-х годов политика прямой поддержки фермеров достигла наивысшей точки. С тех пор большинство стран попыталось сократить бремя для налогоплательщиков и потребителей. В частности, реформа сельскохозяйственной политики Европейского союза, проведенная Макшэрри (1992), заменила косвенную поддержку фермеров посредством регулирования рыночных цен на прямое субсидирование их доходов. Схожим образом политика изменилась и в США после принятия в 1996 году Федерального закона о совершенствовании и реформе аграрной политики. В итоге показатели НКП в начале нового тысячелетия резко упали, хотя средний уровень по ОЭСР и остается высоким благодаря малым европейским странам, таким как Швейцария и Исландия, которые не влились в общую волну либерализации.

По мнению экономистов, государственное вмешательство оправданно только в том случае, если оно восстанавливает конкуренцию или исправляет ошибки рынка. Сельскохозяйственная политика, описанная в данном параграфе, не удовлетворяет ни одному из критериев. Сельхозпроизводители не мешали свободной конкуренции. Что же касается государственных инвестиций в НИОКР, то они, в самом деле, позволяли устранить самый серьезный провал рынка. Второй такой порок – это вред окружающей среде, который наносит ирригация и использование химических продуктов. Судя по всему, сельскохозяйственная политика развитых стран лишь усугубляла, а не смягчала эту проблему. На самом деле, гарантируя высокие цены, государство создавало для фермеров мощный стимул производить как можно больше, что вело к активному использованию химикатов. С другой стороны, искусственно завышая цены на сельскохозяйственные продукты, государство наносило ущерб потребителям. В 1980-е годы, когда политика поддержки сельского хозяйства находилась в самом расцвете, ее стоимость была равнозначна более чем 120-процентному налогу на потребление сельскохозяйственных продуктов. Несмотря на этот факт, большого неприятия эта политика не вызывала, по всей видимости, потому, что доля сельскохозяйственных товаров до стадии обработки в совокупном потреблении была крайне мала. По некоторым оценкам, около трех четвертей этих средств попадало к фермерам, тогда как оставшаяся часть представляла собой чистую потерю для экономики (Federico 2009). Либерализация 1990-х годов сократила потери потребителей примерно на две трети. В наименее развитых странах политика имела прямо противоположные последствия: производители теряли, а городские потребители приобретали. В большинстве этих стран на протяжении всего периода стоимость сельскохозяйственной политики была равнозначна отрицательному налогу (то есть потребители получали субсидии), хотя в 1990-е и 2000-е годы эта диспропорция сгладилась. Эти цифры, как и данные о НКП, приведенные выше, не учитывают всех тех вторичных эффектов, которые сельскохозяйственная политика оказывает на цены факторов и размещение ресурсов. Учесть эти эффекты можно применив более сложный и требовательный к данным метод оценки – моделирование вычислимого общего равновесия. К примеру, согласно оценкам Клайна (Cline 2004) и Андерсона и Мартина (Anderson and Martin 2005), одна только полная либерализация торговли сельскохозяйственными товарами без каких-либо иных изменений в области поддержки фермеров, увеличила бы мировой ВВП примерно на полпроцента, что является совсем не маленькой величиной. Кроме того, больше всего от этого выиграли бы бедные страны, экспорт которых был избавлен от преград: ВВП этих стран увеличился бы на 1–1,5 %. Однако очевидно, что такой смелый шаг не стоит на повестке дня политиков.

[16] Grameen banks – собирательное понятие по названию первого банка такого типа «Грамин» – микрофинансовой организации, основанной в 1983 году в Бангладеш Мухаммадом Юнусом для кредитования беднейших слоев населения. В 2006 году Юнус удостоился за свой проект Нобелевской премии мира. – Прим. пер.

[17] Джозеф Генри Гилберт (1817–1901) – английский химик, совместно с Джоном Беннетом Лоусом исследовал проблемы применения химии, метеорологии, ботаники, физиологии животных и растений к сельскому хозяйству. – Прим. пер.

[18] Жан Батист Буссенго (1802–1887), один из основоположников агрохимии, учитель К. А. Тимирязева. – Прим. пер.

[19] Под паритетом имеется в виду соотношение двух индексов: индекса цен на сельскохозяйственную продукцию и на промышленные товары и услуги. Целью сельскохозяйственной политики «Нового курса» был назван возврат к паритету 1909–1912 годов. – Прим. пер.