Чтецы: читать начало книги онлайн

Пу Цуньсинь: Я думаю, каждый человек на это способен. Нам всем помогают, и мы тоже можем помогать другим. Скольких еще вылечил доктор Жун? Мой пример – только один из многих… По-моему, мы все должны говорить себе: мне помогали, значит, и я должен помогать другим.

Дун Цин: Надо помнить тех, кто нам помог, не считать это само собой разумеющимся. Надо помнить и о том, что, пока у тебя есть силы, ты не должен проходить безучастно мимо чужой беды. Именно это и значит «быть человеком». Возможно, то, что вы нам прочтете сегодня, заставит нас глубже это понять и почувствовать. Кому вы хотели бы посвятить сегодняшнее чтение?

Пу Цуньсинь: Я хотел бы посвятить его доктору Жуну.

Чтения. Лао Шэ. Учитель Цзунъюэ

Когда я был маленький, наша семья очень нуждалась, и я часто болел. Только в девять лет я пошел учиться. Семья бедная, здоровье слабое; мать и хотела бы отдать меня в школу, да боялась, что обижать будут, а еще больше боялась, что не сможет платить за учебу. Так я и оставался до девяти лет неграмотным – не знал ни одного иероглифа. Может, и всю жизнь не было бы у меня возможности учиться. Мать, конечно, понимала, что это очень важно и нужно, вот только каждый месяц платить за учебу по три – четыре связки монет ей и правда было очень тяжело. Мать была гордая, достоинство для нее очень много значило. Она всё тянула и не могла решиться, а время-то идет, оно никого не ждет. Так, в нерешительности и сомнениях, я и в десять лет, и позже, наверное, не пошел бы в школу. А неграмотный ребенок из бедной семьи, которому уже есть десять лет, самым естественным образом отправился бы заниматься мелкой торговлей – корзины таскать, продавать арахис, или вареный горошек, или вишню какую-нибудь… Для всего прочего без учебы никак. Мать меня любила, но вроде и не была очень уж против, чтобы я не в школу учиться пошел, а ходил бы по улицам с корзинкой и продавал вишню да приносил каждый день сотню-другую монет. Нужда сильнее, чем любовь.

Однажды к нам случайно заглянул дядюшка Лю. Я говорю «случайно», потому что он нечасто к нам заходил. Дядюшка был очень богат, и хотя в сердце своем не делал никаких различий между бедняками и богачами, но из-за его богатства ему весь день не было покоя – некогда было навещать приятелей-бедняков.

Он вошел и сразу увидел меня.

– Сколько лет ребенку? В школу ходит? – спросил он у матери.

Голос у него был такой звучный (выпив, он часто мастерски изображал, «как рычит Золотой Леопард» в исполнении Юй Чжэньтина[7]), одежда такая яркая и красивая, ухоженное лицо такое белое, а глаза такие сверкающие, что я сразу почувствовал себя сильно провинившимся. Наша маленькая комнатка, качающийся столик, табуретки и простой земляной кан[8] тоже, казалось, задрожали от звуков его голоса. Когда мать всё объяснила дядюшке Лю, он тут же объявил:

– Завтра утром я приду и отведу его в школу. Об оплате и книжках ты, уважаемая сестра, не беспокойся!

Сердце мое подпрыгнуло высоко-высоко: ну никак не думал я, что с учебой всё так легко получится!

На другой день я, словно бездомный щенок, бежал в школу вслед за этим богачом. Школа была реформированная, когда-то в ней помещалась частная классическая гимназия, и располагалась она примерно на расстоянии одного ли[9] от нашего дома, в даосском монастыре. Небольшой монастырь так и полнился разными запахами: войдешь в главные Горные врата – и тут же чувствуешь, как сильно тянет дымом, сразу за ним – чем-то сладковатым (там была мастерская, где варили засахаренные фрукты и делали кусковой сахар), а дальше воняет уборной и еще непонятно чем. Школа была в основном помещении монастыря. По бокам главного зала в маленьких комнатках жили даосские монахи и их домочадцы[10]. В большом зале было очень темно и холодно. Фигуры божеств замотаны желтой тканью, на алтарном столе – ритуальная табличка с именем Святого Куна[11]. Ученики сидели лицом на запад – человек тридцать, наверное, или больше. На западной стене висела черная доска, оставшаяся еще от гимназии. Фамилия учителя была Ли, он был средних лет, очень суровый на вид и с очень любящим сердцем. Дядюшка Лю и учитель Ли сначала громко ругались, потом заставили меня поклониться Святому и учителю. Учитель дал мне учебник географии с рифмованными пояснениями и томик «Троесловия»[12]. Так я стал учеником.

После того, как я начал учиться, я часто бывал у дядюшки Лю. Дом у него имел два больших двора, на них несколько десятков построек, все с отдельными выходами. Позади дворов еще был довольно большой сад. Все эти дома, и слева и справа, и впереди и сзади, были его – если выстроить их в одну линию, то получилась бы, наверное, целая улица. Еще ему принадлежали несколько магазинов. Каждый раз, когда я приходил, дядюшка Лю звал меня обедать или угощал такими вкусными штуками, каких я раньше и не видел. Он совершенно не был холоден или сдержан со мной из-за того, что я из бедных, и не кичился тем, что он богач, важный господин.

Когда я из этой частной школы перешел в государственную, дядюшка Лю продолжал мне помогать. К этому времени от его богатств у него не осталось и половины. Он был широким человеком, умел только тратить деньги и не умел их считать. Люди этим пользовались, а он радостно им это позволял; его обманывали, а он отвечал на это улыбкой. Часть его имущества была продана, другую часть обманом растащили. Он не обращал на это внимания, и смех его был по-прежнему громким и звучным.

К тому времени, как я закончил среднюю школу, он уже совершенно обнищал, ничего из имущества у него не осталось, только тот сад позади дома. Впрочем, если бы тогда он очень захотел заняться наведением порядка и розыском своих богатств, то была бы у него еще возможность обеспечить себя хотя бы едой и одеждой, потому что очень многое из его имущества было просто отобрано у него обманом. Однако он не хотел звать юристов. Бедность и богатство были для его сердца совершенно одинаковы. Если бы, скажем, в это время он перестал тратить деньги направо и налево, то мог бы сохранить по крайней мере тот сад и недвижимость за городом. Но он любил делать добрые дела. О себе дядюшка Лю не думал. Как раз в это время мы с ним сошлись очень тесно. Он строил школу для детей из бедных семей, бесплатную столовую, занимался прочей благотворительностью. Когда он раздавал зерно – я шел помогать составлять списки и следить за выдачей. В душе я хорошо понимал: раздавать зерно и деньги – это только продлевать горькую и трудную жизнь бедняков, и этого недостаточно, чтобы уберечь их от смерти. Но когда я видел, как дядюшка Лю радуется, как он искренне всё это делает, я уже не хотел с ним ни о чем спорить, только старался помочь, чем мог. Даже если бы я и спорил, то не переубедил бы его. Чувства сплошь и рядом побеждают рассудок.

Перед тем как я уехал за границу, у дядюшки Лю умер сын. А потом он и свой сад потерял. Он ушел в монастырь, стал монахом, его жена и дочь тоже пошли в монахини. По складу характера ему, похоже, суждено было так или иначе уйти от мирской жизни в религию. Хотя, наблюдая за его жизненными привычками, все думали, что он может только цитировать священные книги да раздавать милостыню буддистам и даосам, но сам ни за что не примет обетов и не уйдет в монахи. А он вдруг ушел. Раньше он ел деликатесы гор и морей, был одет в шелка. Он и в веселые дома ходил, и в азартные игры играл. Теперь он ел один раз в день и носил тонкий летний монашеский халат даже в холода. Но, несмотря на лишения, лицо его было по-прежнему румяное, смеющееся, и голос гремел всё так же. Как глубоко он постиг учение Будды, я сказать не берусь, но знаю, что монахом он был хорошим. Он что знал, то и делал; завершив одно, принимался за другое. Может, ученость его и не была велика, но он исполнял всё так, как, по его пониманию, было должно.

Вскоре после того, как он ушел в монахи, его сделали настоятелем большого монастыря, однако через какое-то время прогнали. Он хотел быть настоящим монахом, поэтому не берег имущество монастыря, а продавал его, чтобы помогать тем, кто нуждался. В монастыре такой настоятель не нужен. Проще говоря, задача настоятеля – увеличивать богатство монастыря, а не бедным помогать. Уйдя из большого монастыря, он стал настоятелем в таком, где вообще не было никакого имущества. Он и сам был без денег, так ему еще приходилось и для всей братии искать пропитание. В это же самое время он обустраивал бесплатную столовую и занимался другими благотворительными делами! Он был нищ, постоянно занят, ел раз в день и самую простую пищу, но по-прежнему весело и звучно смеялся. В его монастыре служб не проводили, и если кто-нибудь приходил и просил помолиться, то он вместе со всеми монахами громко читал священные книги, а платы не брал. Весь день он где-то пропадал, но не забывал про правила и пост; он соблюдал их всё строже и проникал в смысл учения всё глубже и глубже. Днем он был занят делами, где только можно добывал деньги, а вечером в келье занимался самосовершенствованием. Кто видел этого оборванного монаха, не мог бы и представить себе, что прежде он был знатным вельможей, богачом, выросшим в золоте.

В прошлом году, читая священные книги над отошедшим в иной мир монахом, он вдруг закрыл глаза и так сидя и ушел. После сожжения люди нашли на нем много мелких шариков – шэли[13], какие остаются от тел святых, когда их души уходят.

Не было бы его, я, наверное, никогда в жизни не выучился бы читать. Не было бы его, я, может, никогда бы не понял, какая это радость – помогать другим, и как это важно. Стал ли он буддой? Я не знаю. Но я твердо верю, что его решимость и трудный путь вполне соизмеримы с тем, которым прошел Будда. Я много получил от него – и духовно, и материально; сейчас я и правда хотел бы, чтобы он действительно стал буддой и возвышенным духом своим направлял бы меня к добру точно так же, как тридцать пять лет назад вел меня в школу!

Его звали Учитель Цзунъюэ.

Лю Чуаньчжи

Когда дочери Лю Чуаньчжи было семь лет, она спросила у отца: «Папа, кем бы ты хотел быть – большим деревом или маленькой травкой?» Он не задумываясь ответил: «Хочу быть большим деревом и только им».

Лю Чуаньчжи считается одним из самых влиятельных деятелей бизнеса в Китае. В 1984 году, когда ему было уже сорок, он и еще одиннадцать исследователей, работавших в вычислительном центре Академии наук Китая, в маленькой комнатке (двадцать квадратных метров!) основали компанию «Ляньсян», больше известную как Lenovo. Он создал первую китайскую компанию мирового уровня, занимающуюся вычислительной техникой, отвоевал для китайцев территорию в области высоких технологий. У него огромные связи и множество партнеров по всему миру. Хотя его личное богатство значительно меньше, чем у многих магнатов, это нисколько не умаляет его вес и влияние в мире бизнеса. Ма Юнь, основатель компании Alibaba Group, считает Лю Чуаньчжи образцом китайского предпринимателя; Лэй Цзюнь, соучредитель компании Xiaomi, называет его волшебником и «крестным отцом»; Ван Цзяньлинь, основатель Dalian Wanda Group, не раз и не два в любом окружении не стеснялся выражать ему свое уважение и восхищение.

Лю Чуаньчжи – представитель поколения отважных первопроходцев, поднявшихся на волне реформ и открытости. Он видел своими глазами стремительный взлет экономики Китая за последние тридцать лет и сам был его участником. Очень мало было таких, как он, предпринимателей из народа, которые «с нуля» создавали предприятия «для семьи, но без семьи», с самого начала установив для себя незыблемый принцип, «закон Неба»: «Наши дети не будут работать в нашей компании, не будут даже стажерами и практикантами». Может быть, именно благодаря этому железному правилу компания пользуется доверием и уважением. А «второе поколение Лю» – Лю Цин, Лю Чжэнь и Лю Линь – должны искать область приложения своих сил и способностей уже за пределами компании Lenovo.

Беседа

Дун Цин: Вы очень успешный человек. Помните ли вы свою первую неудачу? Когда это произошло?

Лю Чуаньчжи: В 1961 году, когда я закончил школу. Мне было 17 лет. Тогда правила поступления в вуз были такие: заранее, за семестр, из всех учеников выбирали летчиков. Непонятным образом из двухсот человек выбрали меня одного.

Дун Цин: В те годы стать летчиком означало нечто совершенно особенное!

[7] Юй Чжэньтин (1879–1939) – китайский актер, игравший в пьесах пекинской оперы и в снятых по их мотивам немых фильмах.

[8] Кан – традиционная печь в китайском жилище, частью которой является специальная лежанка, служившая местом для игр, приема пищи и сна.

[9] Ли – традиционная китайская мера длины, равная примерно 0,5 км.

[10] Не во всех даосских школах монахам было запрещено обзаводиться семьей, а после образования Нового Китая некоторые монахи вынужденно воссоединялись с родственниками.

[11] Святой Кун – Кун-цзы, т. е. Конфуций.

[12] «Троесловие» – сборник стихотворных изречений, состоящих из трех иероглифов. Для любого китайского ребенка это первая книга, помогающая освоить первую тысячу иероглифов. С «Троесловия» начиналось обучение в школе, его учили наизусть. Русские исследователи называли эту книгу «краткой детской энциклопедией» и сравнивали с букварем.

[13] Шэли, или шарира, – в буддизме род мощей (частицы праха, кости), которые остаются после сожжения тела человека, ставшего святым или буддой, и помещаются в ступу.