– Они больше туда не возвращались, – пробормотал Ной. – Несколько лебедей так и остались на пруду, но второго такого раза не было. – Он погрузился в собственные мысли и ненадолго замолчал. – Элли все равно любила там бывать. Она кормила оставшихся лебедей, находила парочки и показывала их мне. «Вот этот и вон тот, – говорила она. – Разве не удивительно, что они вместе навсегда?» – Ной ухмыльнулся, и на его лице появились морщины. – Наверное, таким образом она убеждала меня хранить верность.
– Сомневаюсь, что ей приходилось об этом беспокоиться.
– Да?
– Полагаю, вы с Элли слишком много значили друг для друга.
Ной грустно улыбнулся.
– Да, – наконец сказал он. – Конечно. Но нам пришлось приложить немало усилий. Были и нелегкие времена.
Видимо, он имел в виду болезнь Элли. А задолго до того – смерть одного из детей. Случались и другие беды, конечно, но об этих ему было особенно трудно говорить.
– Послушать вас, так все проще некуда, – возразил я.
Ной покачал головой:
– Нет. Не всегда. Письма, которые я писал Элли, были призваны напомнить ей не только о моих чувствах, но и о клятве, которую мы когда-то дали друг другу.
Я задумался, не пытается ли он намекнуть мне, что нужно сделать то же самое для Джейн, но спрашивать не стал. Я просто сменил тему:
– Было ли вам с Элли трудно после того, как дети выросли и уехали?
Ной ненадолго задумался.
– Вряд ли трудно. Скорее, все просто стало по-другому.
– Как?
– Во-первых, тихо. Очень тихо. Элли рисовала, а я целыми днями бродил по дому. Даже начал разговаривать сам с собой – от одиночества.
– А как Элли переживала то, что дети уехали?
– Как и я, – ответил Ной. – По крайней мере поначалу. Дети долгое время были смыслом нашей жизни. Поэтому когда положение вещей меняется, к этому надо привыкнуть. И когда Элли привыкла, то, кажется, начала наслаждаться тем, что мы снова одни.
– И сколько времени у нее ушло?
– Не знаю. Недели две, быть может.
Я слегка приуныл. Две недели?
Ной, кажется, заметил выражение моего лица и откашлялся.
– Хотя, если подумать, – сказал он, – то даже еще быстрее. Наверное, через два-три дня она уже совершенно пришла в норму.
Два-три дня? Я не смог ему ответить.
Ной почесал подбородок.
– Впрочем, если мне не изменяет память, – продолжал он, – то даже двух-трех дней не понадобилось. Честно говоря, мы отплясывали джиттербаг на лужайке перед домом, едва успев погрузить вещи Дэвида в машину. Признаюсь, первые несколько минут нам было нелегко. Очень нелегко. Иногда я прямо-таки удивляюсь, как мы вообще это пережили.
Хотя Ной оставался абсолютно серьезен во время своей речи, я различил лукавый проблеск в его глазах.
– Джиттербаг? – уточнил я.
– Такой танец.
– Я знаю.