– Так ты настоящая симуляция? Не какой-нибудь там навороченный интерактивный диалог?
– Угу. Чудеса какие-то. Скормила ей кучу разных видеоматериалов, все мои медицинские и научные документы, а потом пришлось разговаривать с ней, пока у нее не составилось впечатление о том, кто я такая.
«И кто же?» – рассеянно подумал он.
– Она менялась прямо в процессе разговора, Расс. Жутковато даже. Сначала речь у нее была безжизненная, монотонная, но потом она начала копировать мой голос и манеры и довольно скоро говорила уже совсем как я, и вот результат. Превратилась из машины в человека за каких-то четыре часа.
Он улыбнулся, хотя и натянуто, потому что догадывался, чего ждать дальше.
– Это… в общем, это было как смотреть на саму себя в покадровой съемке, – сказала модель. – Причем в обратной, за несколько лет.
Подчеркнуто ровным голосом Уэскотт проговорил:
– То есть домой ты не вернешься.
– Ну почему же, Расс, вернусь. Просто мой дом уже не здесь. Мне бы этого хотелось – ты и не представляешь, как хотелось бы, – но ты никак не можешь забыть, а я не могу больше жить с этим.
– Ты так и не поняла. Это всего лишь программа с голосом Кэрол. Сущая ерунда. Я… если для тебя это так важно, я ее сотру…
– Я не об этом, Расс.
Он хотел было выспросить подробности, но не стал.
– Линн… – начал он.
Ее губы разъехались. Это была не улыбка.
– Не проси меня, Расс. Пока ты сам не вернешься, я тоже не смогу.
– Но я ведь здесь! Она покачала головой.
– Когда я в последний раз видела Расса Уэскотта, он плакал. Тихонько. И мне кажется… мне кажется, он кое за чем охотился целых десять лет и вот в конце концов увидел мельком – и эта штука оказалась такой огромной, что он ушел и оставил вместо себя автопилот. Я его не виню, ты на него очень похож, в самом деле похож, только ты совершенно не представляешь, каково это – чувствовать.
Уэскотт подумал про ацетилхолинэстеразу и эндогенные опиоиды.
– Ошибаешься. Больше меня о чувствах не знает почти никто на свете.
Двойница Линн на экране с бледной улыбкой вздохнула.
На симуляции были новые сережки, напоминающие старинные микросхемы. Уэскотту захотелось как-то высказаться по их поводу: похвалить, раскритиковать – что угодно, лишь бы увести разговор с опасной территории. Но из страха, что она носит их уже много лет, а он просто не замечал, пришлось промолчать.
– Почему ты не сказала мне сама? – произнес он наконец. – Неужели я и этого не заслуживаю? Если бросаешь, то неужели ты не могла хотя бы сделать это лично?
– Лично и бросаю, Расс. Для тебя никакого другого «лично» теперь не существует.
– Чушь собачья! Я что, просил тебя уйти и сделать из себя симуляцию? Думаешь, ты для меня какая-то мультяшка? Господи, Линн…
– Я не принимаю это на свой счет, Расс. Для тебя мы все мультяшки.
– Боже, да о чем ты?
– Я тебя не виню, честное слово. Зачем осваивать трехмерные шахматы, когда можно свести все к крестикам-ноликам? Их ты понимаешь от и до и всегда побеждаешь. Только играть уже не так интересно, конечно…
– Линн…
– Твои модели лишь упрощают реальность, Расс. А не воссоздают ее.
Уэскотт вспомнил про распечатку в своей руке.