Согласно всем практическим критериям оно было мертво. Но внутри еще оставалось несколько тлеющих угольков, несколько замешкавшихся нервов, которые подергивались в издохшей проводке мозга. Аппаратура Уэскотта отражала панораму умирающего разума – ландшафт из светящихся нитей, убывающий на глазах.
Линия на кардиографе дрогнула и выпрямилась.
«Тридцать секунд. Плюс-минус пять». Погрешность приходила на ум автоматически. Истины не существует. Фактов тоже. Есть лишь границы доверительного интервала.
Позади себя он чувствовал невидимое присутствие Линн.
Уэскотт посмотрел на стол и тут же отвернул голову; веко над одним из запавших глазных яблок слегка приподнялось. Он почти сумел внушить себе, что никакого взгляда не было.
На мониторах что-то изменилось. «Вот оно…»
Он не знал, почему это его пугает. Нервные импульсы, только и всего; мимолетная, едва фиксируемая электрическая рябь, пробегающая от среднего мозга в кору, оттуда – в забвение. Просто еще один пучок обреченных, задыхающихся нейронов.
И вот уже осталась одна плоть, пока что теплая. На мониторах вытянулось с дюжину прямых линий. Наклонившись, Уэскотт проверил электроды, соединявшие мясо с аппаратурой.
– Смерть наступила в девятнадцать сорок три, – проговорил он в диктофон. Машины, умные на свой лад, принялись сами себя отключать. Уэскотт осмотрел мертвое лицо и пинцетом отвел обмякшее веко. Застывший зрачок таращился куда-то мимо него, в бесконечность.
«А ты спокойно принял новость», – подумал Уэскотт. И вспомнил про Линн. Она стояла сбоку, отвернув лицо.
– Прости, – сказала она. – Знаю, время неподходящее, но…
Он ждал.
– Зомби, – продолжила Линн. – С ним случилась беда, Расс, он вышел на дорогу, и… я отвезла его к ветеринару, и она говорит, у него слишком тяжелые травмы, но без твоего согласия усыплять его не станут, а ты ведь меня нигде не указал как владелицу…
Она замолчала – как будто схлынул внезапный паводок.
Уэскотт уставился в пол.
– Усыплять?
– Еще сказала – чего бы они там ни попробовали, вряд ли поможет, стоить это будет много тысяч, а он все равно умрет, скорее всего…
– Ты имела в виду «убивать». Она не станет его убивать без моего согласия.
Уэскотт начал снимать с трупа электроды и размещать их на полочке-держателе. Они повисали там пиявками, присоски были скользкими от проводящего геля.
– …а я только об одном могла думать, что после восемнадцати лет ему нельзя умирать в одиночестве, с ним кто-то должен быть, но я ведь не могу, я же просто…
Где-то у основания его черепа тоненький голосок прокричал: «Господи, как будто я мало навидался этого дерьма, теперь еще и на собственного кота смотреть?» Но доносился тот из дальней дали, еле-еле слышно.
Он посмотрел на стол. Труп ответил пристальным циклопьим взглядом.
– Хорошо, – произнес Уэскотт чуть погодя. – Я все улажу. – Он позволил себе скупую улыбку. – Все-таки это моя работа.
Рабочая станция стояла в углу гостиной – черный как смоль куб из тонированного оргстекла. Последние десять лет она общалась с хозяином голосом Кэрол. Поначалу это причиняло Уэскотту боль – до того сильную, что он чуть было не сменил программу, но потом стал бороться с этим порывом, подавил его и терпел синтезированный знакомый голос, словно человек, искупающий великий грех. Со временем боль утихла до такой степени, что уже не напоминала о себе сознанию. Теперь он слушал, как машина перечисляет полученные за день письма, и ничего не чувствовал.
– Опять звонил Джейсон Мосби из «Саутем», – объявил компьютер, безупречно воспроизводя интонацию Кэрол. – Все еще хочет взять у т-тебя интервью. Он установил у меня в памяти диалоговую программу. Можешь запустить ее, когда захочешь.
– Что еще?
– В д-девять шестнадцать перестал поступать сигнал с ошейника Зомби, и Зомби не пришел на д-дневную кормежку. Возможно, т-тебе стоит его поискать.
– Зомби нас покинул, – проговорил Уэскотт.
– Я так и сказала.
– Нет, я в том смысле… – Боже, Кэрол. Ты ведь никогда не жаловала эвфемизмы, а? – Зомби сбила машина. Он умер.