Этим словам полагалось вызвать мелочную, эгоистичную радость.
— Все ложится на меня, — проговорил я. — Вот что ты хочешь сказать. Я сраный стенографист, и все ложится на меня.
— Да. Прости меня за это.
— Простить тебя?
Сарасти взмахнул рукой. Лица сгинули; осталось лишь два.
— Ибо не ведаю, что творю.
Новости расцвели в КонСенсусе за несколько секунд до того, как Бейтс их огласила: тринадцать шумовок не показались из-за Большого Бена по графику. Шестнадцать. Двадцать восемь.
Отсчет пошел.
Сарасти пощелкивал про себя, пока они с майором играли в салки. Тактический дисплей заполняли многоцветные сияющие нити, клубок обновленных прогнозов, сложных, как искусство. Они оплетали планету волокнистым коконом; «Тезей» висел в отдалении нагой искрой.
Я ожидал, эти линии наколют нас, точно иглы — бабочку. Странно, ни одна из них этого не сделала, но модель охватывала только ближайшие двадцать пять часов и оставалась надежной вдвое меньше. Даже Сарасти и Капитан не могли заглянуть в будущее дальше, когда в воздухе так много булав. Однако и у этой тучи была слабенькая светлая изнанка: стада скоростных левиафанов не могли просто прихлопнуть нас без предупреждения. Очевидно, для этого им все же придеться лечь на нужный курс.
После того как нырнул «Роршах», я уже подумал, что законы физики отменились.
И траектории излучали угрозу. Минимум три шумовки на ближайшем обороте должны были пройти в сотне километров от нас.
Сарасти, раскрасневшись, потянулся за инъектором.
— Пора. Пока ты дуешься, мы переоборудуем «Харибду».
Он приставил иглу к горлу, сделал укол. Я продолжал пялиться в КонСенсус, пойманный в текучую паутину огней, словно мошка у фонаря.
— Сири, сейчас же.
Он вытолкнул меня из своей палатки. Я выплыл в коридор, ухватился за подвернувшуюся ступеньку — и замер.
Хребет кишел солдатиками. Они патрулировали туннель, стояли на посту у фабов и шлюзов, огромными насекомыми цеплялись за ступени раздвигающихся позвоночных лестниц. Медленно и неслышно растягивался сам корабль.
Такое может быть, вспомнил я. Гофры хребта сжимались и расслаблялись, точно мышцы, ствол звездолета мог вытянуться на две сотни метров, чтобы удовлетворить запоздалую нужду в лабораторном или свободном пространстве.
Или пехоте. «Тезей» расширял поле боя.
— Идем. — Упырь обернулся в сторону кормы.
— Что-то происходит, — вмешалась Бейтс сверху.
Мимо прополз прилепленный к расширяющейся переборке аварийный наладонник. Сарасти подхватил его, набрал команду. На стене проявилось рабочее окно Бейтс: крошечный кусочек Большого Бена, экваториальный квадрант всего парой тысяч километров в поперечнике. Там вскипали тучи, там зарождался бурлящий вихрь, кружащийся слишком быстро, чтобы казаться реальным. Поверх изображения накладывались круговерти заряженных частиц, скованных спиралью Паркера. Там поднималась из глубины туша.
Сарасти защелкал горлом.
— МРИ?[272] — спросила Бейтс.
— Только оптический диапазон.
Сарасти подхватил меня за руку и без усилий поволок в сторону кормы. Окно бежало рядом с нами по переборке; на глазах у меня семь шумовок вырвались из-под облаков, неровный круг раскаленных докрасна прямоточников, рвущихся в космос. Миг спустя КонСенсус просчитал их траектории; сияющие дуги вознеслись, обнося корабль, точно прутья клетки.
«Тезей» содрогнулся.
В нас попали, подумал я. Внезапно неторопливое расширение хребта перешло на форсаж; складчатые стенки дернулись, расправляясь, потекли мимо моих протянутых пальцев, в то время как захлопнутый люк уплывал вперед…
…уплывал вверх.
[272] Магниторезонансное изображение.