Узник Бастилии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Офицер, который, повидимому, был старшим из присутствующих, холодно взглянул на него.

— Ваше имя? — сказал он.

— Меня зовут Латюд, но, умоляю вас, скажите, надолго ли меня заключают в тюрьму?

Офицер как-будто не слыхал его вопроса и обратился к сторожу.

— Вы отведете его в камеру сто четвертую.

Латюд заметался.

— Скажите же мне, по крайней мере, в чем меня обвиняют. Я сумею оправдать себя. В чем мое преступление?

— Переоденьте его, — сказал офицер и отвернулся.

Один из сторожей подошел к Анри, держа в руках лохмотья, которые едва ли могли назваться одеждой. При виде такого издевательства на Латюда напала ярость.

— Вы подлец, — крикнул он офицеру, — сжав кулаки, вы издеваетесь надо мной. Я не могу позволить.

Его оттащили от стола.

— Арестованный, — сказал офицер, — я должен вас предупредить, что таким поведением вы только вредите самому себе. Затем, обернувшись к сторожу, он прибавил — Берите его.

Латюд замолчал: его переодели и сняли с него пудренный парик; в грязных лохмотьях, снятых, вероятно, с умершего узника, он был похож на нищего.

— Отныне, — сказал офицер, когда переодевание было окончено, вы больше не будете называться Латюдом. Вас будут звать Данри; помните, что у вас нет другого имени.

Латюд хотел что-то сказать, но его уже влекли по гулким каменным коридорам, и через несколько мгновений тяжелая дверь захлопнулась за ним. Он был один в камере, во власти своего отчаяния и безнадежных размышлений.

Прошло полгода. Дни шли за днями, чередуясь незаметно, похожие друг на друга, как две капли воды. Латюд проявлял буйство и дерзость только в первые дни своего заключения; но вскоре он стал необыкновенно тих и кроток. Целый день сидел он на своем соломенном матраце, опустив голову на руку, думая о чем-то. Когда ему приносили обед, он поднимал голову и глядел на сторожа с заискивающей, робкой улыбкой. Ему очень хотелось слышать звук человеческого голоса. Но сторож молчал.

Иногда, по вечерам, Латюд принимался громко говорить сам с собой, как бы стараясь удостовериться в том, что еще не потерял способности человеческой речи. Сторож тогда начинал стучать ему в дверь, и узник тотчас замолкал.

Однако его тихое поведение послужило ему на пользу и его участь несколько смягчили: ему разрешили прогулку. Сторож ежедневно выводил его на плоскую крышу одной из башен. Оттуда, в течение получаса, он мог с жадным и болезненным вниманием смотреть вниз, на расстилавшийся у его ног Париж. Прогулка эта приносила ему больше страданий, чем радости.

Прошло еще несколько месяцев; и Латюду была, наконец, дарована драгоценная милость: ему дали товарища по заключению. Латюд был вне себя от радости. Не все ли равно, кто будет этим товарищем? Иметь около себя живого человека, который будет говорить с ним, отвечать на вопросы, смеяться! Какое счастье!

Под вечер в комнату Латюда ввели того, кто должен был делить горечь его заключения. Новый узник был приблизительно одних лет с ним, но черная отросшая борода делала его старше на вид. Его круглое, добродушное лицо сразу понравилось Латюду и он горячо пожал его руку.

— Меня зовут Бастид, — сказал вновь пришедший, — не побрезгуйте моим обществом, раз нам суждено вместе коротать наше заключение.

Несмотря на то, что Латюд сразу увидал в своем товарище человека не своего круга, с которым он в былое время почел бы за унижение разговаривать, между ними завязался самый горячий и живой разговор. Латюд рассказал свою историю.

— А вы почему здесь?

— За стишки, — сказал Бастид, печально усмехнувшись, — я, видите ли, шапочник по ремеслу, но один мой знакомый на горе мое научил меня читать и писать. Научившись писать, я к несчастию и по глупости бросил свое ремесло и устроил себе на улице Сент-Оноре прилавок, куда и прикрепил вывеску: «Народный писец». Здесь я сидел и писал по заказу письма, приглашенья, а по мере надобности и стихи, так как имею к этому делу некоторые способности. Дело это мне нравилось и приносило доход.

Но вот однажды вечером, когда я после трудового дня уже собирался итти восвояси, ко мне подошел молодой человек в сером плаще из тонкого сукна, в треуголке и со шпагой. Он был, видимо, взволнован.

«Можете ли вы в течение часа написать мне четверостишие»? спросил он. «Разумеется, сударь, ответил я, в этом и состоит мое ремесло». «Так вот вам тема в прозе». И с этими словами он бросил на мой стол скомканный лист бумаги. «Через час я зайду за стихами, и вы получите за свой труд два золотых». Я был ослеплен! Ведь эти два золотых превосходили мой двухнедельный заработок. Не медля ни минуты, я ознакомился с темой, которая была не чем иным, как насмешкой над одним из знатнейших пэров Франции. Ну, сказал я себе, в конце-концов не мне отвечать за это, и принялся за стихи. Вдруг кто-то положил мне руку на плечо. Оглядываюсь, перед мной стоит представитель полиции. Можете себе представить мой испуг. «А ну-ка покажи, что ты тут накрапал!», сказал он и, несмотря на мои протесты, вырвал у меня из рук листок бумаги. Я попробовал оправдаться. Я не знаю, кого имеют в виду эти стихи, сказал я, и если оскорбил кого-нибудь, то совершенно невольно. Однако полицейский даже не дослушал моего об'яснения. «Об этом ты подумаешь на досуге, — сказал он, — а пока что следуй за мной». Сейчас придет заказчик воскликнул я, он не захочет губить невинного человека, он об‘яснит вам… «Довольно, довольно, — перебил он меня, — имя заказчика нам отлично известно — и он даст ответ за свой поступок. Сейчас дело не в нем, а в тебе». Несмотря на мои мольбы, меня посадили в карету, и через несколько минут я переступил порог этого проклятого замка.

Бастид умолк и тяжело вздохнул.

— Еще год, полтора, — сказал Латюд, — пожалуй, возможно выдержать, но, кто знает, не продлится ли это дольше.

— Я сомневаюсь в том, что вообще буду когда-нибудь выпущен, — мрачно сказал Бастид.

— Как? Остаться здесь навсегда? За такие пустые проступки? Вы с ума сошли, Бастид, или вы думаете, что король совершенно не имеет сердца?