По Гитлеру, еврейский материализм вызывал «расовый туберкулёз наций», потому что евреи растлевали характер принимающих их народов. По сути дела, он предполагал, что как результат «пиявочного» поведения евреев, принимающие нации сами начинали действовать как евреи: «Он [т. е. еврей] разрушает […] национальную гордость и собственную силу нации посредством смехотворного и бесстыдного побуждения к злу». Скорее, чем производить бесцельные погромы евреев, писал он, правительства должны ограничивать права евреев и в конечном счёте полностью удалить евреев из своих принимающих наций: «Антисемитизм из чисто эмоциональных причин находит своё крайнее выражение в виде погромов. Но антисемитизм здравомыслия должен вести к применению закона, чтобы систематически устранять преимущества, которые есть у евреев […]. Но окончательной, непоколебимой целью антисемитизма здравомыслия должно быть полное устранение евреев».
Гитлер заключает, что для ограничения прав евреев Германия нуждается в другом правительстве, «правительстве национальной силы, а ни в коем случае не правительства национального бессилия». Будущий вождь Третьего Рейха утверждал, что «Возрождение» Германии может быть достигнуто лишь посредством «безрассудных усилий патриотических вождей с внутренним чувством ответственности». В своём заявлении Гитлер противопоставил себя католическому истэблишменту Баварии. Например, архиепископ Мюнхена Михаэль фон Фаульхабер осенью 1919 года на собрании в цирке Кроне, самой большой площадке для ораторов в Мюнхене, публично предостерегал от «придания слишком большого значения суверенным правам правителей и высказывался против поклонения абсолютному государству».
Гитлер выступил против Фаульхабера и католического истэблишмента Мюнхена также в своей ненависти к интернационализму. Для архиепископа Мюнхена не было противоречия в том, чтобы быть баварцем, быть немцем и быть интернационалистом, как становится очевидно из письма, которое он написал политику либеральной Немецкой Демократической партии (DDP) и автору исследования интернационализма Фридриху Фику: «Я хотел бы выразить свою искреннюю благодарность за то, что Вы очень любезно послали мне Ваше исследование о „Защите интернационала от клеветы и оскорблений среди людей“. Я очень рад видеть, что Вы […] защищаете правдивость среди людей в такой тщательной и практической манере». 7-го ноября 1919 года, ровно через год после начала революции в Баварии, Фаульхабер заявил: «Опустошение, вызванное нациями, обменивающимися клеветой, и гарантирование международного мира, которое состоит во всеобщей правдивости, сами по себе являются хорошими причинами для организации международного конгресса, на котором следует обсуждать эти темы в соответствии с основами, данными в Вашем исследовании».
Спустя столетие после его написания письмо Гитлера Адольфу Гемлиху на поверхности читается как леденящее душу предсказание холокоста. Внешне оно также кажется и отражающим, и представительным в отношении неожиданного подъёма антисемитизма в Мюнхене в 1919 году. Однако наиболее вероятно, что оно не было ни тем, ни другим.
Хотя антисемитизм Гитлера в сентябре 1919 года не был оригинальным по своему характеру, и хотя он выражался также существенным меньшинством баварцев, особенно в армии, он не принял формы наиболее популярной разновидности антисемитизма в постреволюционном Мюнхене — антибольшевистской ненависти к евреям. Скорее он был антикапиталистическим по своему характеру и был направлен против финансового капитализма. Например, в ноябре 1919 года мюнхенское управление полиции вынесет заключение, что распространённый антисемитизм в Мюнхене подпитывался «особенным появлением евреев на поверхности с начала революции Советской республики в Мюнхене и т. д.», а также идентификацией евреев как спекулянтов и вымогателей, однако оно не будет упоминать о финансовом капитализме.
Между тем антибольшевизм попросту не представлен в письме Гитлера, даже несмотря на то, что запрос Гемлиха недвусмысленно задавал вопрос об отношениях социализма и евреев. Антисемитизм Гитлера, таким образом, не вдохновлялся антисемитским штормом, который накопился во время революции и мюнхенской Советсткой республики. Тот был в своей сути антибольшевистским по своему характеру. В отличие от антисемитизма Гитлера, который был без разбора направлен на всех евреев, это был антисемитизм, в котором всё ещё было место для евреев, как это было в традиционном католическом антисемитизме в Верхней Баварии. В действительности это был антисемитизм, который всё ещё позволял тем евреям, которые были самим воплощением евреев, ненавидимых Гитлером, чувствовать себя в Мюнхене непринуждённо. Например, Кларибель Коне, несмотря на то, что она была еврейкой, американкой и чрезвычайно богатой, всё ещё совершенно наслаждалась жизнью в Мюнхене и похоже, что с ней в городе обращались хорошо.
Врач и судебно-медицинский эксперт на шестом десятке лет, ставшая хорошо обеспеченной женщиной, ведущей праздный образ жизни, и коллекционером предметов искусства, Коне жила в Мюнхене с 1914 по 1917 год и с конца войны до 1920 года. Её жизнь в этом городе была настолько экстравагантной, что она проводила всё своё время в Мюнхене в его самом шикарном отеле, Regina Palasthotel, где ей потребовалась отдельная комната в отеле просто для хранения некоторых из её вещей. Хотя она жила в том же отеле, в котором у Карла Майра и других офицеров командования 4‑го Военного Округа был их офис и который, похоже, часто навещал Гитлер, её послевоенные воспоминания о жизни в Мюнхене были столь же позитивными, как и о её прежней жизни.
После войны она вынуждена была запланировать переезд в Америку из-за ограничений на её американский паспорт. Однако почти седая американская женщина всё ещё настолько наслаждалась пребыванием в Мюнхене, что 2 сентября, за десять дней до первого посещения Гитлером собрания DAP, она написала своей сестре: «Как обычно, я пустила настолько глубокие корни в то место, где мне пришлось жить, что и лошади не смогут вытащить меня отсюда». В начале декабря она напишет своей сестре в Балтимор: «В действительности я не спала здесь — у меня было „erlebing“ — слово, которое я выдумала сама, поскольку не существует английского слова, выражающего Erlebnisse [впечатления, жизненные опыты], которые у меня были здесь в эти последние пять с половиной лет». И как раз перед Рождеством, 23 декабря, она доложит своей сестре, что в Германии дела действительно медленно движутся в правильном направлении. Она определённо не была слепа в отношении политического хаоса, который переживал Мюнхен. И всё же в её письме не было признаков тревоги о том, как с ней — живым воплощением богатого американского еврейского капиталиста — обращались:
Еврейка-коллекционер предметов искусства поясняет, почему она настолько наслаждается пребыванием в Германии: «У неё столько чудесных качеств. […] Это нация „Dichter and Denker“ [поэтов и мыслителей]. […] Атмосфера старого мира, культура и традиции всё ещё оставили свои следы на этом мире будничности, и когда шторм — (кипение, если быть последовательным) утихает — начинаешь снова чувствовать очарование мира, у которого в качестве фона — (её позвоночника, можно сказать) — культура, которая существовала или начала существовать до того, как мы были рождены».
Даже в антисемитизме Эрнста Пёхнера, начальника полиции Мюнхена, который станет выдающимся членом NSDAP, всё ещё имелось место для существования евреев осенью 1919 года. Но в антисемитизме Гитлера никакого места не было, тем не менее, именно потому, что он был в своей сути не антибольшевистским по характеру, его антисемитизм в то время был не только отличным от главного течения антисемитизма в Мюнхене; он также отличен от его антибольшевистского антисемитизма 1940-х. Равным образом антисемитизм Гитлера сентября 1919 года не был непосредственно связан с его поиском Lebensraum, или жизненного пространства, как это станет впоследствии, даже хотя и посылка, на которой основывается письмо Гитлера к Гемлиху, была той, что мир без евреев будет лучше.
Неожиданное преображение Гитлера летом 1919 года в радикального антисемита было не только прямым следствием, но и функцией его поиска способа построить Германию, которая станет устойчивой к внешним и внутренним ударам по её системе. То есть, хотя антисемитизм и расизм были неотъемлемой частью мировоззрения Гитлера, они не были его исходной точкой; его политизация и его непрерывная центральная идея, основанная летом 1919 года, были стремлением избежать ещё одного поражения Германии и построить государство, которое станет способствовать этой цели, а не взращивание антисемитизма и расизма ради их самих.
Антисемитское преображение Гитлера основывалось на двух идеях: во-первых, что еврейский капитализм в тех определениях, которым его научил Готтфрид Федер, был величайшим источником слабости Германии; и во-вторых, что евреи образовали расу с неизменно вредными качествами, которую следует изгнать из Германии раз и навсегда. В черновике письма Гитлера к Гемлиху, которое Майр переправил ему со своей приложенной запиской, мы можем видеть рациональное приложение аргументов, которые основаны на иррациональных верованиях и изначальных принципах того вопроса, как может быть выстроена навечно безопасная Германия.
В немалой степени вследствие гипнотизирующей риторики Гитлера по принципу «всё или ничего» было бы соблазнительно доказывать, что к сентябрю 1919 года ему уже было ясно и понятно, что в конечном счёте он хочет изгнать из Германии каждого отдельного еврея, даже если он и не мог ещё вообразить, каким образом исполнит это. Было ли это так или нет в действительности, и понимался ли в то время ранний послевоенный антисемитизм Гитлера людьми, которые встречались ему, остаётся ещё увидеть.
Между тем, пока он сочинял своё письмо е Гемлиху, Гитлеру также нужно было принять решение, принимать ли приглашение Антона Дрекслера начать работать для Немецкой Рабочей партии. Во время прошедшего собрания рядовой Гитлер не разочаровал местного председателя DAP. Воспоминание о собрании DAP 12-го сентября и о его чтении рано утром брошюры Дрекслера всё ещё возбуждали Гитлера. Поэтому он решил принять приглашение Дрекслера прийти на собрание руководителей партии.
Собрание руководителей DAP, которое посетил Гитлер, имело место, в соответствии со свидетельством присутствовавших, где-то между 16 и 19 сентября в ресторане в Мюнхене. На собрании Гитлер сказал Дрекслеру, что он примет его приглашение начать работать для партии и что он вступит в партию.
В соответствии с утверждением самого Гитлера в Mein Kampf, он не вступил в партию так охотно и так быстро, как предполагает сохранившееся свидетельство. Он заявлял, что колебался относительно вступления в партию, изображая себя человеком, который принимает значительные решения в результате долгих раздумий, и как человек, полностью контролирующий себя и людей вокруг себя. Делая так, Гитлер увернулся от факта, что он вступил в партию сломя голову, не имея никакой гарантии, сколь важную роль он будет играть в ней. Он заявлял, что через несколько дней он пришёл к заключению, что сам факт того, что партия была скверно организована, позволит ему приложить немного усилий, чтобы забрать её под свой контроль и сформировать её по своему собственному представлению. Он писал, что даже после посещения собрания руководства партии, он размышлял более двух дней, присоединяться ли к партии, прежде чем наконец сделать это в пятницу 26 сентября 1919 года.
Не совсем ясно, насколько велика была DAP к тому времени, когда Гитлер присоединился к ней. Когда партия начала присваивать номера членства в начале февраля 1920 года, они начали с номера «501», чтобы замаскировать, сколь плачевно малым в действительности было членство. Гитлеру был присвоен номер 555, что указывает на действительное количество членов — 55. Это не означает, что он был хронологически пятьдесят пятым членом партии. Вначале номера присваивались в алфавитном порядке по фамилии, нежели чем по дате вступления. Антон Дрекслер, например, стал членом партии под номером 526, несмотря на то, что был председателем-основателем DAP. Таким образом, Гитлер был пятьдесят пятым именем в алфавитном списке из 168 членов партии.
Сохранившееся свидетельство наводит на мысль, что на дату присоединения к ней Гитлера членов партии было несколько десятков. Однако, присоединение к партии, когда существенное количество других людей уже сделало это, не подходило для истории Гитлера в будущие годы, в соответствии с которой он присоединился к партии в её младенчестве и был тем единственным человеком, кто выстроил партию. Он станет утверждать, что вступил в партию как её семнадцатый член. В Mein Kampf он писал, что вступил в «партию из шести человек». Нацистские пропагандисты соскребут его истинный членский номер 555 с оригинального членского билета Гитлера и заменять его на номер 7. Гитлер не вдруг извлек этот альтернативный членский номер. Номер относится не к общему членству в партии, но к числу его исполнительного комитета. Он на самом деле принял приглашение Дрекслера вступить в исполнительный комитет (Arbeitsausschuss) партии, который теперь де-факто включал семь человек. С юридической точки зрения он присоединился к исполнительному комитету только летом 1921 года. Естественно, что вследствие потребностей партии, как их определил Дрекслер, ему дали портфель пропагандиста.
Что просвечивает сквозь старание Дрекслера завербовать Гитлера, так это убеждение в том, что партия недостаточно успешна в обращении к новым членам. Кто был нужен DAP, это некто с чрезвычайными риторическими способностями и навыками пропагандиста. Пока ей не удалось привлечь внимание к себе в Мюнхене за пределами сектантских кругов. Например, еженедельник ведущего идеолога в партии в то время Дитриха Экарта Auf gut Deutsch оставался неприметным изданием. Как жаловался в начале октября бывший участник одних из пропагандистских курсов Карла Майра: «Жаль, что их издание такое незначительное. Что также весьма примечательно, это как такие публикации проходят в почти полном молчании прессы».
Гитлер был теперь членом гибридной политической группировки. Это была рабочая партия, равно как и партия с апелляцией ко всем социальным классам. По меньшей мере 35 процентов её членов были рабочими по происхождению. Эти 35 процентов, например, не включают Антона Дрекслера и его товарищей рабочих из железнодорожных мастерских у Donnersberger Brücke, которые сформировали самое ядро партии и которые установили общую атмосферу Немецкой Рабочей партии. И хотя они самоопределялись как рабочие, и их род работы явно определял их принадлежащими к лагерю рабочего класса, они классифицировались для статистических целей как принадлежащие к среднему классу, потому что они были государственными служащими. Однако для понимания партии, самоидентификация членов и задачи, которые они исполняли, явно должны преобладать над тем, как они классифицируются в соответствии с хитросплетениями Закона о труде Германии.
Неудивительно, что партия, в которую вступил Гитлер, состояла преимущественно из мужчин. Тем не менее, 13,5 процентов её членов были женщинами, что, относительно говоря, делает DAP вначале гораздо более женской партией, чем она когда-либо будет после своего основания заново в 1925 году. Гитлер в возрасте тридцати лет был слегка моложе, чем средний член партии. Средний возраст членов партии был в 1919 году тридцать три года, что всё же делает DAP очень молодой, почти юной партией. Что, однако, делало партию наиболее необычной, это высокий процент протестантов среди её членов. В 1919 году 38,3 процента членов DAP были протестантами в сравнении с 57 процентами католиков. В абсолютных числах, разумеется, католиков было большинство. Всё же, что делает долю протестантов столь удивительной, так это тот факт, что только примерно 10 процентов населения Мюнхена было протестантами. Это означает, что примерно в десять раз более вероятно было то, что в партию вступит житель Мюнхена католик. Также очень вероятно то, что DAP была непропорционально партией мигрантов, которые, подобно Гитлеру, сделали Мюнхен своим домом.
Гитлер также был теперь членом партии, которая по самому своему наименованию и вследствие членства во время войны её мюнхенского председателя в Партии Отечества, рассматривала себя как защиту против растущей волны баварского местничества — другими словами, повышенного пристрастия к интересам Баварии — и сепаратизма. Рост местничества в Баварии имел глубокие корни в истории, в первую очередь подпитывался огромным ростом анти-прусских настроений во время войны, и затем возмущением новой конституцией Германии, которая была написана в течение лета.
В глазах большинства баварцев новая конституция Германии, которая вступила в действие в течение лета, не позволяла более баварцам быть хозяевами в своём собственном доме. И хотя число сепаратистов, ратовавших за разрыв между Баварией и остальной новой Германией, было значительным, большее число баварцев надеялись на конституцию, которая была бы в традициях предвоенной конституции имперской Германии. И довоенная, и послевоенная Германия были федеративными государствами, но тем не менее было множество различий между имперской Германией и Веймарской республикой. Одна, разумеется, была монархией; другая республикой. Однако форма правления не была тем, что более всего заботило баварцев. Настоящий предмет разногласий состоял в том, кому принадлежал суверенитет.
В предвоенной Германии, поскольку они были в этом заинтересованы при установлении Германского Рейха в 1870/1871 гг, Бавария и другие немецкие государства, за исключением Австрии, просто объединили свои суверенитеты. В соответствии с этой концептуальной разработкой новый Германский Рейх был равнозначен городской стене, воздвигнутой вокруг нескольких домов, одним из которых была Бавария. Вкратце по этой концепции баварцы оставались хозяевами в своём собственном доме. Объединяя свои суверенитеты, власть делегировалась наверх в Рейх, но она в конечном счёте оставалась у баварцев.
В соответствии с восприятием большого числа баварцев, послевоенная конституция Германии 1919 года была противоположна предвоенному конституциональному соглашению. Суверенитет теперь был у Рейха, часть которого просто делегировалась обратно в Баварию. Другими словами, теперь больше не было баварского дома, в котором баварцы были сами по себе хозяева. Скорее, существовал только дом Германия, в котором баварцы занимали только одну комнату и в которой баварцы должны были отвечать перед своими хозяевами, жившими наверху.
У DAP, несмотря на её отрицание послевоенной конституции Германии во многих других пунктах, не было проблем с этой концепцией новой Германии. Если на то пошло, партия хотела создать даже более сильное централизованное немецкое государство, чем то, которое устанавливалось новой конституцией. Гитлер, таким образом, был теперь членом партии, которая находилась в открытой оппозиции к баварскому истэблишменту и, возможно, к взглядам большинства баварцев в 1919 году. Однако для него с этим всё было в порядке, поскольку его самым старым политическим убеждением была крепкая вера в необходимость учредить объединённую Германию — посредством разрушения домов, в которых обитали отдельные немецкие государства и постройкой вместо этого одного единственного немецкого дома со стенами, которые будут противостоять любому и чему угодно. Вот почему вступление в партию, выступающую против основного течение баварских политических взглядов, было для Гитлера естественным, поскольку он хотел помочь изменить эти взгляды.
Отрицание сепаратистских движений на любой немецкоговорящей территории и желание учреждения объединённой Германии в самом деле было возможно единственной политической константой, которая прошла через всю жизнь Гитлера с его юности до дня смерти. В самом деле, когда в 1922 году Гитлера отправят в тюрьму впервые в его жизни, это будет не из-за его антисемитских действий. Он будет обвинён и приговорён к трёхмесячному заключению в тюрьме (из которых отсидит только месяц и три дня) за насильственный срыв политического митинга Отто Баллерштедта, лидера сепаратистского Bayernbund («Баварский Союз»), которого он убьёт после «Ночи Длинных Ножей» в 1934 году. Его презрение к баварскому сепаратизму также отразится в том факте, что с 1934 года ни одно государственное учреждение в Баварии не будет нести флаг Баварии, после того, как Гитлер выразил свое неприятие флага.
Даже когда он разговаривал со своей свитой 30 января 1942 года, через десять дней после конференции в Ваннзее, которая решила судьбу евреев в Европе, Гитлер, всё еще помешанный на Баллерштедте и на том, как он предположительно подрывал единство Германии, заявит, что среди всех ораторов, с какими он когда-либо встречался, Баллерштедт был самым большим его противником. Двумя днями позже Гитлер выделит сепаратистов как предположительно единственных политических оппонентов, кого он преследовал без какого-либо компромисса. В своей военной ставке в Восточной Пруссии «Волчье Логово» он скажет своей свите: «Я уничтожил всех тех, кто принимал участие в сепаратизме, как предупреждение, чтобы все знали, что для нас это не шутка. К остальным я был снисходителен». Тем не менее, Гитлер верил, что в отличие от сепаратистов, активисты левого фланга могут быть исправлены. Месяцем ранее, в ночь с 28 на 29 декабря 1941 года, он заявит, что был уверен в том, что он мог бы обратить в свою веру даже последнего вождя парламентской группы Коммунистической партии Германии Эрнста Тоглера перед тем, как он забрал власть. «Если бы я только встретил этого человека десятью годами ранее! — скажет о нём Гитлер. — Он, в сущности, был умным человеком». Гитлер уже излагал подобные мысли в речи, которую произнёс 26 февраля 1923 года.
С того времени, когда генерал фон Моль приказал ему работать непосредственно для Карла Майра, Гитлер сделал две вещи: во-первых, попытался найти новый дом для себя, и во-вторых, сделал попытки найти ответы, какие он искал для объяснения поражения Германии в войне и найти рецепт, как наилучшим образом создать новую и устойчивую Германию. Рейхсвер в конце концов оказался неприветливым местом для Гитлера. И всё же он обеспечил его полигоном, на котором он мог опробовать свои появляющиеся политические идеи, равно как и технику пропаганды. И богатый выбор разнородных идей, с которыми он познакомился во время своей работы в Рейхсвере, позволил ему отобрать ингредиенты для новой Германии, которую он хотел слепить. В таком контексте Гитлер развил антикапиталистический (скорее, чем преимущественно антибольшевистский) антисемитизм. Он рассматривал «еврейский дух» как яд, который следует вытащить из Германии, прежде чем она сможет подняться. В соответствии с его возникающими политическими идеями «еврейский дух» был единственным наиболее важным препятствием, которое несло опасность для будущего Германии и её выживания.
Однако Гитлер не находил нового дома до тех пор, пока он не натолкнулся на DAP в своей работе для Карла Майра, и буквально, и в политическом смысле. Тут было место, в которое он действительно вписывался. Больше не было вежливого осмеяния, которому он подвергался во время войны, когда он высказывал политические идеи; не было больше страха быть избитым постреволюционными солдатами. Тут была группа мужчин и несколько женщин, которые возбуждались его политическими идеями и аплодировали ему. И была группа сходно мыслящих людей, которые, подобно ему, старались постичь, как наилучшим образом выстроить новую Германию, которая будет безопасной на все времена. Единственной проблемой, с которой всё ещё сталкивался Гитлер, было то, что некоторые люди в DAP, в отличие от Антона Дрекслера, вовсе не были обрадованы его присоединением и не стремились дать ему место.