— Если меня признают виновным, а тебя нет, я откажусь от теперешних показаний. Скажу, что это ты заставил меня трахнуть ее в зад.
— Но это же будет ложь, — устало отозвался Джейк.
— Ой, вы его только послушайте! Смотри какой! А ты там не врал?
— Врал. Как партизан на допросе.
— Ты что, с ней вовсе кайфа не словил?
— Словил, Гарри. Словил.
Тут Гарри вдруг заговорил фальцетом:
— Она и впрямь вам положила руку на хер?? Ой, положила, положила, Ваше Гнуснейшество! Это ведь так расслабляет! — Расслабляет это, да? Очень это расслабляет?
— Гарри, умоляю, заткнись.
Но когда Джейк приуныл окончательно, Гарри без всякой злобы вдруг говорит:
— Ладно тебе, кореш, не переживай. Для тебя завтра все это кончится.
— С чего ты взял?
— В конечном счете значение в этой стране имеет только класс, каста, социальный уровень. А черного сословия в нашем деле двое. Я да Ингрид. — Он потрепал Джейка по волосам. — Кстати, помнишь тот день, когда мы в «Белом слоне» пили шампанское?
— Помню. Неплохо посидели тогда.
— Чтобы отпраздновать рождение сына, из всех твоих многочисленных знакомых ты выбрал меня.
— Да, — солгал Джейк.
— Ты еще говорил, что не все сволочи. Что ж, вижу: ты не сволочь. Ведешь себя как друг. Обещал — сделал.
И вновь без всякого перехода его внезапно обуяло негодование.
— Вот, взять хотя бы синяки у ней на руке, из-за которых нас теперь посадят. Я их ей, что ли, насажал? Нет. Это твоя работа. Если бы ты вдруг ни с того ни с сего не взбрыкнул, кто бы нас в какой суд поволок?!
Спать в ночь на понедельник Джейк даже не пытался. Лежал в постели рядом с Нэнси и курил одну за другой, цедя коньяк.
— Моя жизнь состоит словно из каких-то отдельных сегментов, — рассуждал он вслух. — Когда я в Монреале, даже не верится, что есть какая-то еще другая жизнь здесь, с тобой и с детьми. В суде мне кажется, что я так и родился на скамье подсудимых, и ни прежде никакой жизни не было, ни после ничего не будет. А когда лежу здесь с тобой, не могу себе представить, что завтра придется утром опять плестись в суд.
Который как раз завтра, не ровен час, вынесет обвинительный приговор.
— Они с меня там прямо шкуру живьем сдирают, Нэнси. Такое унижение! Еще никогда я не бывал так основательно унижен.
— Завтра к вечеру все это кончится.
— А ложь! Господи, боже ты мой, мы же там все лжем! Адвокаты, Гарри, я, Ингрид эта самая… Все непрерывно лгут! Это что-то невероятное.
Утром он отвел Сэмми в школу; пока шли, все время держал за руку. Вернулся в дом за Молли, повел в школу ее, по дороге рассказывая про рабби Акиву. Сегодня он опять не разрешил Нэнси присутствовать на суде. Запретил строго-настрого.
Ормсби-Флетчер приехал на своем черном «хамбере».
— К обеду жду, — сказала на прощанье Нэнси.
— Да-да. Конечно. Увидимся, дорогая.
Дверь приоткрылась, выскочила голова миссис Херш.