— Совершенно верно.
— Как встретила вас внизу мисс Лёбнер?
Джейк помешкал. Закусил губу.
— Она крикнула: «Эй ты! Твой приятель говорит, черный ход не по его части, а ты что скажешь?»
— И что же вы ответили?
— Ответил какой-то дурацкой шуткой. Не помню.
— Что было потом?
— Сел на диван. Она села рядом.
— А потом что?
— Она принялась поглаживать мой пенис.
— А вы что делали?
— Ничего.
Повисла пауза.
— Я был усталый. Это расслабляло.
— Что произошло потом?
— Она перевозбудилась. Я остановил ее.
— А потом что?
— Она обиделась. Мы поссорились. Вдруг я почувствовал, что сыт всем этим по горло. И я настоял на том, чтобы она ушла.
— И что, вы грубо с ней обошлись?
— Вовсе не грубо. Ну, может, пихнул ее…
— И что было после этого?
— После этого она сказала: «Я тебя урою, мерзкий козел».
Рабочий день подошел к концу, и мистер Паунд отложил перекрестный допрос Херша на утро понедельника.
С тех самых пор, как они вместе предстали перед магистратским судом, Гарри начал отслаиваться и шелушиться, а теперь и вовсе облез. Кожи совсем не стало, сплошной оголенный нерв. Весь долгий мучительный уик-энд, почти совсем бессонный, Джейк то уходил, то снова возвращался в квартиру Руфи, где обосновался Гарри.
— Ты смотрел на меня так, будто я говна кусок, — сетовал Гарри. — Закончив давать показания, я на тебя, дружочек ты мой, глянул. Гляжу и по глазам вижу: ты такой же, как и все они. Гарри Штейн для вас все равно что кусок говна.
У Руфи, чьи ресурсы, изначально не бог весь какие великие, давно исчерпались, глаза постоянно были на мокром месте.
— Имейте в виду: если этого человека посадят за решетку, я буду ходить в черном весь срок, до самого дня, когда выпустят. И каждое утро вся в черном я буду стоять у вас под дверью.
— Так, может, меня и дома-то не будет, Руфь! Нас же, не ровен час, обоих в тюрьму упрячут.
— Я уже побыла раз вдовой. Не хочу больше! За что мне? Бог не допустит, чтобы я стала вдовой второй раз!
Гарри разваливался на части. Лицом стал темен, на губе выскочил герпес. То принимался поносить Джейка, угрожать ему, то вдруг успокаивался, являя светлую сторону натуры, страдающую душу. Настроение его ежеминутно менялось, и утомляло это несказанно.