– Я поближе подполз, кровь попробовал ему остановить – тряпками, какие смог с себя содрать одной-то рукой. Да только не помогло, лежит он, стонет от боли и смотрит на меня этими своими любящими глазами, у меня аж дух занялся. Я как мог ему пособлял, когда солнце начало припекать, а он язык вывесил, я хотел доползти до ручейка неподалеку, но не сумел: сразу в глазах темнело, так что я вместо того начал обмахивать бедолагу своей шляпой. А теперь дальше слушайте, и если кто когда будет при вас дурное говорить про повстанцев[329], вы вот вспомните, как один из них поступил, и почтите его в мыслях. Неподалеку лежал какой-то бедолага в серой форме – ему пуля в легкое попала, и он помирал. Я дал ему свой носовой платок, накрыть лицо от солнца, и он очень вежливо меня поблагодарил, потому как в такое время не задумывается человек о том, на чьей стороне он сражался, а вместо этого помогает другому. Увидев, как я переживаю из-за Майора и пытаюсь облегчить ему боль, он поднял голову – а лицо-то все мокрое и белое от боли – да и говорит: «У меня есть вода во фляжке. Возьми, мне она уже ни к чему» – да и бросил мне ее. Я бы не взял, но у меня у самого во фляжке осталось немного бренди, я его заставил выпить. Ему полегчало, а мне показалось, что это я сам выпил. Удивительно, чего такие мелочи порой творят.
Сайлас умолк, словно вернувшись мыслями в тот светлый час, когда они с противником забыли про вражду и по-братски помогли друг другу.
– Расскажите про Майора! – закричали мальчики, которым не терпелось узнать развязку.
– Налил я бедолаге воды на язык, и ежели когда бывала тварь бессловесная кому благодарна, так это он. Да вот только проку было не много, очень уж он мучился от своей страшной раны, и я наконец не выдержал. Тяжко было, но я это сделал из милосердия и знаю, что он меня простил.
– И что вы сделали? – спросил Эмиль, поскольку Сайлас резко умолк с громким «кхем!», а на его грубоватом лице было такое выражение, что Дейзи подошла, встала с ним рядом и положила свою ладошку ему на колено.
– Пристрелил я его.
Слушатели так и ахнули при этих словах – для них Майор сделался героем, а трагическая развязка вызвала у всех одинаковое сочувствие.
– Да, пристрелил, чтобы он больше не мучился. Но сперва погладил да попрощался, а потом положил ему голову на траву поудобнее, посмотрел напоследок в ласковые глаза – и послал пулю в голову. Он почти и не дернулся, прицелился-то я исправно, а когда он замер, перестал дрожать и стонать, мне полегчало, а потом – уж даже и не знаю, стыдиться этого или нет, – обхватил я его руками за шею и давай укачивать, как младенца. Пуф! Экий же я дурак, прости господи! – И Сайлас провел рукавом по глазам, тронутый всхлипываниями Дейзи и памятью о своем верном Майоре.
Минуту все молчали – мальчиков этот немудреный рассказ растрогал не меньше, чем нежную Дейзи, хотя они и не стали плакать.
– Хотел бы и я такого коня, – вполголоса произнес Дан.
– А повстанец тоже умер? – тревожно поинтересовалась Нан.
– Тогда нет. Мы весь день с ним там пролежали, а к ночи пришли собирать пропавших. Меня, понятное дело, хотели взять первым, но я-то мог и подождать, а у повстанца был, может, самый последний шанс, так что я велел им унести его первым. У него только и сил-то было, что протянуть мне руку да сказать: «Спасибо, товарищ!» – и то были последние его слова, потому как через час он прямо в госпитале и помер.
– Вы, наверное, радовались тому, что были к нему добры! – сказал Деми, на которого рассказ произвел очень сильное впечатление.
– Ну, приятно мне было об этом думать, потому как я пролежал там один еще много часов, головой у Майора на шее, видел, как луна поднялась. Очень мне хотелось бедолагу похоронить как положено, да никак было. Вот я и отрезал кусочек от его гривы, с тех пор так и храню. Показать, девонька?
– Да, пожалуйста! – попросила Дейзи, вытирая заплаканные глаза.
Сайлас достал старый «кошель» – так он называл свой бумажник – и вытащил оттуда пакетик из оберточной бумаги, в котором лежал клочок грубой белой лошадиной шерсти. Дети молча разглядывали сокровище, лежавшее на широкой ладони, и никто даже не подумал посмеяться над тем, как крепко Сайлас любил своего верного коня Майора.
– Отличная история. Мне очень понравилась, хотя я и расплакалась. Большое спасибо, Сайлас. – И Дейзи помогла ему завернуть и спрятать его реликвию, а Нан набила ему карман кукурузой, мальчики же наперебой расхваливали его историю, отчетливо понимая, что героя в ней на самом деле два.
Сайлас вышел, крайне польщенный всеми этими почестями, а маленькие заговорщики принялись обсуждать его рассказ в ожидании новой жертвы. На сей раз вошла миссис Джо – ей нужно было снять с Нан мерку на новые переднички. Дети дождались, когда она вступила в комнату, а потом набросились на нее, сообщили про новое правило и потребовали рассказа. Миссис Джо сильно позабавила эта новая ловушка, но она сразу же согласилась, потому что звук счастливых голосов, который довольно давно уже доносился до нее через прихожую, вызвал у нее желание присоединиться, а кроме того, с ними она могла ненадолго отрешиться от тревожных мыслей про сестру Мег.
– И что? Я первая мышка, которую вы изловили, котики в сапогах? – спросила она, когда ее отвели в кресло, угостили лакомствами, а вокруг образовался кружок из любознательных слушателей.
Ей поведали про Сайласа и его рассказ, а миссис Джо хлопнула себя ладонью по лбу, потому что ничего не могла придумать – ведь новую историю от нее потребовали совершенно внезапно.
– О чем же мне вам рассказать? – гадала она.
– Про мальчиков, – ответили ей дружно.
– И чтобы там был праздник, – добавила Дейзи.
– И что-нибудь вкусное, – добавил Тюфяк.
– А, я вспомнила одну историю, которую много лет назад написала замечательная старушка. Мне она очень нравилась, полагаю, понравится и вам, потому что там есть и про мальчиков, и про вкусное.
– А как она называется? – осведомился Деми.
– «Мальчик, которого подозревали».
Нат поднял глаза от орехов, которые перебирал, и миссис Джо улыбнулась ему, прочитав его мысли.
– У мисс Крейн была школа для мальчиков в тихом городке, очень хорошая, старомодная школа. В доме у нее жили шестеро мальчиков, а еще четверо или пятеро приходили из города. Среди живших в школе был некий Льюис Уайт. Не то чтобы Льюис был плохим мальчиком, скорее застенчивым, и время от времени ему случалось солгать. Однажды соседка прислала мисс Крейн корзину крыжовника. Всем поесть там не хватило бы, поэтому добрая мисс Крейн, любившая радовать своих учеников, испекла дюжину вкусных пирожков с крыжовником.
– Вот бы попробовать пирожки с крыжовником! Интересно, они у нее были такие же, как мои пирожки с малиной? – поинтересовалась Дейзи, у которой в последнее время вновь проснулся интерес к готовке.
[329] …если кто когда будет при вас дурное говорить про повстанцев… – Речь идет о временах американской Гражданской войны (1861–1865), о которой подробно рассказано в романе Луизы Олкотт «Маленькие женщины». Повстанцами называли тех, кто сражался на стороне Конфедерации, то есть южных штатов. Тех, кто воевал на стороне северян (как Сайлас и отец девочек Марч), называли «янки».