Полное собрание творений. Том II. Письма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если вам еще так не кажется, отложим это на потом, ибо это такое дело, над которым уместно и самому подумать, и между собой обсудить. Теперь же выслушайте, почему синод (συνέδριον) наказал безумие Андроника.

13 (42). К епископам [вселенской Церкви][211]

Андроник из Бероникеи[212], который был рожден, выпестован и вырос на горе Пентаполю, Андроник, купивший власть над своим отечеством, – не должен ни считаться, ни называться христианином! Пусть он, как виновный пред Богом, будет изгнан из всех [поместных] церквей вместе со всем своим домом!

[Нам должно поступить так,] не потому, что он стал для Пентаполя последним ударом – после землетрясения, голода, пожара, войны [с варварами], – дотошно истребившим все, что пощадили прежние беды. Не потому, что он первым принес в нашу землю безобразные (ἄτοπα) орудия пыток, которыми один только и пользовался (во всяком случае, мне хотелось бы так сказать): пальцеломки, приспособления для вывихивания ступней и раздавливания, носохватки, инструменты для отрывания ушей и выкручивания губ[213] – орудия, при одном виде которых те, кто обрел свой конец на войне, вызывали зависть у оставшихся, к несчастью, в живых. Нет, не за это [отлучается нами Андроник от вселенской Церкви], а за то, что первый у нас и единственный делом и словом похулил Христа.

Делом – с того момента, когда он прибил к дверям [кафедральной] церкви рескрипт, которым запрещал жертвам своего беззакония прибегать к неприкосновенному алтарю с мольбой о защите[214]. Священникам [Всемогущего] Бога он угрожал так, что испугались бы и Фаларис Акрагантский, и Кефрен Египетский и Сеннахерим Вавилонский[215], пославший в Иерусалим людей, поносивших Езекию и Бога. В тот день, когда он, имея в виду оскорбить Христа, повесил на святых вратах свой злоречивый пасквиль, я пережил второе распятие Бога [вновь услышав стук молотка]. И это видело солнце, и тому свидетели люди! А случилось это не при Тиберии Клавдии, отправившем Пилата управлять Иудеей, но при потомке благочестивого Феодосия[216], обладающего сейчас у римлян священной властью, в ущерб которой Андроник добился для себя начальства, обуянный гордыней Пилата. Иноверцы[217], и особенно иудеи, проходившие мимо, смеялись – видя, что за свиток прибит к кресту Христа: надпись была составлена с соблюдением титулатуры, хоть и была сделана по умыслу нечестивца, Христос в ней величался царем [что выглядело прямой насмешкой над Евангелием и вызывало кощунственный смех] – язык соответствовал [скрытому] намерению Андроника [даже если он сам и не знал об этом]!

После этого позорища ситуация стала еще тяжелее, ибо вслед за этим губернатор расправился с одним из своих врагов (врагами же они были потому, что тот всерьез намеревался жениться, а Андроник этому сильно противился). Его подвергли пыткам теми отвратительными орудиями, о которых мы говорили выше (хорошо бы им не быть переданными преемникам, но быть уничтоженными вместе с тем, с кем вместе они у нас и появились – так, чтобы потомки знали об инсигниях власти Андроника лишь понаслышке!).

Итак, орудия пыток были применены к мужу благородному, невинному, но несчастному – все это происходило в самый полдень, когда солнце стоит в зените, чтобы только тюремщики были свидетелями убийства. И все же ему довелось узнать, что церковь сочувствует страданиям [претерпевающего несправедливость], ибо как только мне стало известно о происходящем, я тут же, в чем был, бросился к месту казни, только для того, чтобы быть рядом с этим человеком, взять на себя часть его несчастья. Услышав об этом, Андроник пришел в бешенство – как же, нашелся епископ, осмелившийся пожалеть ему ненавистного! Много говорил он беззаконного в порыве дерзкого легкомыслия, раззадоривая Фоаса, которым он пользуется как орудием, нанося раны обществу. Наконец, достигнув предела безумия, он произносит слова в высшей степени безбожные: «Напрасно этот человек надеется на церковь, никто не избегнет рук Андроника, даже если бы сумел с мольбой припасть к коленям Самого Христа!» Эти вот слова с безобразной решимостью (ἀπαιδεύετῳ γνώμῃ) произнес он трижды, после чего перестал быть человеком, подлежащим назиданию, и стал тем, кого следует отсечь как неизлечимо больную часть, чтобы через общение с ним и здоровое не сорастлилось. Ибо скверна заразна, прикасающийся к требующему очищения [уже] наслаждается мщением [небес][218]. Должно быть чистым пред Богом и телом, и помыслом (γνώμῃ). Потому церковь Птолемаиды предписывает всем церквям-сестрам земли[219]:

«Андронику и его домашним, Фоасу и его домашним, да не будет открыто ни одно святилище Бога. Всё священное да будет для них закрыто – и храмы, и ограды святых мест. Дьяволу нет части в раю, если же он тайком проникнет туда – будет извергнут. Все [люди принадлежащие к вселенской Церкви] – и частные лица, и должностные, и особенно священники – да не разделят [отныне] с ними ни крова, ни трапезы, да не вступят с ними ни в какую беседу в течение всей их [Андроника, Фоаса и их присных] жизни, а по смерти да не примут участия в погребальной процессии.

Если же кто-то по причине малости нашего города отнесется с презрением к нашей церкви и примет тех, кого она отлучила, не считая необходимым ей подчиниться из-за ее бедности, то он произведет в Церкви, единства которой желал Христос, раскол. Кто бы он ни был – левит[220], пресвитер, или епископ – он будет поставлен нами в том же чине, что и Андроник: мы не протянем ему руки, откажемся сесть с ним за трапезу и, тем более, не допустим к приобщению неизреченного таинства. Так будет со всяким возжелавшим быть вместе с Андроником и Фоасом».

14 (72). Епископам[221]

Андроник, будучи лжив, обманул церковь; церковь же, будучи истинна, выведет его на чистую воду – в этом он должен убедиться на опыте! Вчера, да и не только вчера, согрешил он против Бога, надмился и оскорбил человека[222]. Потому мы закрыли для него наши церкви[223] и продиктовали к нашим братьям[224] послание, содержавшее наш приговор[225]. Однако Андроник упредил отправку, он притворился умоляющим и обещал раскаяться; все хотели, чтобы я его принял... все, кроме меня. Ибо мне казалось, я хорошо знаю этого человека, хорошо знаю, что он легко говорит и делает все, что угодно. Я ждал и предрекал, что – как только представится случай – он вновь даст волю своей природе: ибо, конечно же, всякий менее смел, когда покоряется церкви, нежели когда живет ничего не опасаясь. Потому я был уверен в своем решении, более благочестивом для Бога и более полезном для граждан.

Но дерзостью было противостоять одному многим[226], младшему – старшим, человеку, который еще в прошлом году не был епископом[227], – тем, кто занимался священнослужением всю жизнь[228]. Я подчинился необходимости: не послал пока письмо, принял Андроника в [литургическое] общение при условии прекратить безумства против равных ему в чести [сограждан] и подчинить свою жизнь разуму, а не страстям. Я сказал ему: «Если ты пребудешь в положенных тобою границах, то сейчас мы будем молиться о твоих грехах, а в будущем будем молиться вместе с тобой; если же ты нарушишь наше соглашение, то остается [вынесенный ранее] приговор, он будет предан огласке повсеместно; отсрочка в исполнении приговора равна времени, нужному, чтобы убедиться в твоей неспособности исправить образ жизни».

Такое решение было принято, он со своей стороны заявил, что предоставит доказательство своей перемены, а мы их получим. И он предоставил, и мы получили. Неистощимо умножал он причины своего отлучения. Ибо до сих пор еще никто не дерзал осуществлять [в Пентаполе] конфискации, никто не решался на убийство! А сколькие из-за него стали бродягами!? А сколькие, вчера имевшие состояние, обречены им на бедность?![229] Но все это пустяки, сравнительно с судьбой Магна[230], принадлежавшего к хорошему роду, но умершему [из-за этого мерзавца] дурной смертью! Сын светлейшего [сановника], человек, служивший всем своим состоянием нуждам полиса, заплатил жизнью за зависть [нищего плебея]! У него требовали золота: если не давал, били [за то, что не мог найти], если давал, били за то, что изыскал путь [получить деньги]. Как же так? Продал свои земли не людям Андроника, но военному губернатору?![231] Я оплакивал и юность, подвергшуюся насилию, и тщету надежд полиса на нее. Но еще более молодости этого замечательного человека достойна жалости старость его матери: ибо у нее было два сына, и вот об одном она не знает, где он (ибо он, благодаря Андронику, изгнан), зато знает, где второй – ведь ей известно, где он похоронен. Увы! Законы нарушаются теми, кто благодаря им властвует, и из-за заемных денег – нужных, чтобы власти добиться[232]. Потому Бог желает других попечителей и стражей законов. Что же до нас, то нам довольно вести чистую жизнь в обществе чистых людей[233], если мы и в самом деле имеем власть достаточную для того, чтобы пребывать в освященных пределах и преградить путь нечистым в место неприкосновеннейшей святости.

15 (79). Анастасию[234]

Я не смог сделать ничего полезного для пресвитера Евагрия[235], как и ни для кого иного, терпящего несправедливость. Ибо правит у нас Андроник из Бероникеи, «человек нечестивый», душегубец и помыслом и языком. Его презрение лично ко мне – ничтожное дело, однако, мне кажется, он стыдится почитать [не только меня, но и само] божество:

Клянусь перед твоей священной и триждылюбимой главой, что Андроник сделал облик Пентаполя угрюмым, изобретая приспособления для дробления пальцев, вывихивания стоп и другие чуждые нам орудия пыток[237], которые он употребляет не против виновных – ибо желающий неправды может сегодня сотворить любую, – но против всякого платящего налоги со своего состояния и должного хоть кому-нибудь что-нибудь. Ибо этот муж весьма искусно находит поводы для себя и Фоаса, соответствующие природе обоих (Фоас командует тюремщиками, ему же поручен сбор солдатского золота, которое называют также «золотом рекрутов»[238], и к этому он добавил еще доход от суда). Новое зло постоянно добавляется к старому, будучи направлено к тому, чтобы утеснять филы и демы[239]. Даже человек состоятельный не может удалиться [из города], не подвергнувшись бичеванию, но пока раб ходит за золотом, его хозяина бьют кнутом и лишают нескольких пальцев. Когда же он затрудняется с поводами для удовлетворения своих аппетитов, он [в качестве заведомых жертв] выпускает находящихся у него в резерве Максимина и Клейния[240] и благодаря им утоляет свои страсти. Но мне кажется, что поступая таким образом, он добивается покровительства злых духов, желающих чтобы похвала и удача сопутствовали наиболее преступным душам, способным использоваться в качестве орудий для произведения общественных бедствий. Поэтому-то они[241] создают Андронику славу благородного человека.

Но за что хвалить того, кто возвысившихся еще более возвышает, а униженных еще более унижает?[242] В его правление всякая умеренность и кротость делают человека тем же карийцем[243], и удел их бесчестье, власть же имеют лишь Дзэн (Ζηνᾶς) и Юлий. Дзэн[244] – это тот, кто в прошлом году увеличил налоги вдвое, а теперь угрожает моему брату Анастасию преследованием и осуждением за негодное выполнение посольских обязанностей[245]. Этот вот человек властвует по воле Андроника; Юлий[246] же – несмотря на его волю и стенания – его могущество направлено именно против Андроника. Дважды или трижды он публично орал на него и осыпал площадной бранью[247], угрожал ему всячески, бесчестил это дерьмо словами: «мышь, а не лев»[248] – словами, которые и мне хотелось бы сказать Андронику более, чем что бы то ни было. После этих событий Юлий стал обходиться с Андроником как с рабом, разве что рабам позволяется шептать о своих хозяевах по углам дерзости – это ведь разрешено домашним, не так ли?[249] – Андроник же не может и этого. Дурак нигде не являет мужества, но либо труслив, либо нагл, в зависимости от обстоятельств – повсюду порочен. Достойный восхищения Герон расскажет Вам о нем, если останется жить. Ибо, общаясь с Андроником, он так пострадал от его порочности, настолько разбит ежедневными ужасами, о которых слышал и которые претерпел сам, что даже после того, как он с трудом освободился от этого смертоносного общения, он потерял надежду сохранить свою жизнь.

В это время Фоас еще не вернулся из своего легендарного путешествия[250], ибо теперь этот муж, укрепивший Декелею[251] против всех людей благородного происхождения, осуществляет у нас ужасный сон префектов[252] – одних убить, других посадить. Из-за этого вот ужасного сна некоторые из наших земляков томятся в оковах, некоторые умирают без видимых причин – если еще не умерли, то умрут вскоре. Одни не вынесли бичеваний, другие – те, что покрепче – живы еще и сейчас, на момент отправки письма. «Не выздоровеет, – говорит Фоас, – великий Анфимий, не отпустит его лихорадка[253], пока не погибнут Максимин и Клейний».

Это вот, нимало не волнуясь, постоянно повторяет Фоас. Потому он не терпит Максиминовых приношений, но раздражен против всех покупателей имущества Левкиппа[254]. Ибо прежде всего не пополнение казны, но – здоровье префектов, ибо они доверились лишь ему одному и в присутствии одного лишь софиста[255], дескать, открыли ему сон. Он с клятвою утверждает, что в столице были закрыты все гавани[256], чтобы он первым мог выйти в море, [беспрепятственно] открыть тайну Андронику, чтобы не скрылся тот, кто заслужил смерти ради спасения Анфимия. Получается, что сновидение, или, лучше сказать, видение одного человека, произвело в Пентаполе вполне реальное зло. Ибо Андроник, будучи вполне убежден словами Фоаса, хочет стать благодетелем благословенного дома префектов[257]:

Поскольку дела у нас в отечестве обстоят вышеописанным образом, Евагрию не нужен был прорицатель, чтобы предсказать дурной исход своего дела в суде. Да и сам Андроник прямо сказал об этом не кому-нибудь, а самому Евагрию, известив его о своем решении и приказывая, если он разумен, смирившись, принять литургию[260], ибо он вынесет обвинительный приговор в любом случае.

[Единственное, что] оправдывает меня перед [высшим] Богом, Диоскурами и всеми людьми – это то, что я [добровольно] поменял почести на бесчестье, из сильного стал слабым в делах человеческих. Пока я отсутствовал[261], Андроник заискивал перед нашей властью, в результате чего дважды избежал ареста в Александрии. С тех же пор, как я вернулся, он ведет себя таким образом, что, клянусь твоей святой главой, после смерти любимейшего из моих детей[262] я мог бы от горя уйти из этой жизни (ты ведь знаешь, что в этих вопросах я женствен сверх должного), однако сейчас я безо всякого убеждения возобладал над страданием, – настолько Андроник отвлек меня [от семейного горя], привлек мое внимание к общественным бедствиям [вызванным его бесчинствами]. Беды общие утишают мои собственные тем, что привлекают к себе: одно страдание изгоняет другое[263]; гнев, срастворенный с печалью, – скорбь по моему сынку. Ты знаешь, что мне была предсказана смерть на определенный день года. И вот этот день наступил, он оказался днем моего возведения в сан[264]. Я чувствовал завершение[265] жизни: тот, кто до этого жил словно бы непрерывный праздник, был славен среди людей, захвачен (и благодаря внешним успехам, и в силу душевной склонности) всеми здешними радостями более, чем кто-либо из когда-либо предававшихся философствованию, – почувствовал, что в один миг лишился всего[266].

Но величайшее из моих зол – зло, делающее мою жизнь безнадежной, – состоит в том, что хоть я и не имею обыкновения обманываться в [успехе суетных] прошений Бога, я теперь впервые узнал тщету своей молитвы: я вижу, что зло нависло над моим домом, я принужден жить несчастье моего отечества [и моя молитва не в силах помочь ни мне, ни отечеству]! Я «отдал себя всем», чтобы разделить с ними их скорбь и плакать о каждом[267], к этому добавляется еще необходимость сносить Андроника – «венец» зол, ибо из-за него не могу я «ни на самую малость» напитаться привычным мне досугом. И вот все идут ко мне [со своими нуждами] и выясняют мое бессилие, а я вынужден терпеть это, оказавшись бесполезным во всем и для всех. Будучи в таких обстоятельствах, я прошу вас обоих, но особенно тебя, возлюбленная голова моя, брат Анастасий (ибо молва настойчиво приписывает именно тебе покровительство этому буйнопомешанному), если ты обладаешь некоей властью, воспользуйся ею справедливее, употребив на пользу более Синезию, а не Андронику: освободи от уныния Птолемаиду – город, доставшийся мне в удел, несмотря на мое нежелание, о чем знает всевидящее око Бога[268]. Не знаю, за что подвергаюсь столь великому наказанию, и, как говорят, «если мы возбудили неприязнь какого-нибудь божества, то уже в достаточной мере искупили нашу вину»[269]. Однако эти слова приложимы ничуть не менее к Максимину и Клейнию, которых, мне кажется, жалеют жесточайшие из демонов, исключая, конечно, Фоаса и Андроника – единственных демонов, остающихся неумолимыми.

16 (76). Феофилу [Александрийскому][270]

Ольбиаты, обитающие в деревнях, должны выбрать себе епископа, ибо блаженнейший отец Афамант[271], окончив свою долгую жизнь, завершил и священнослужение. Позвали и меня принять участие в их рассуждении об этом, порадоваться вместе с ними тому, что они могут выбирать из многих, все из которых достойны; более же всего я был обрадован тем, что выбрали исполненного калокагатии[272] Антония, ибо мне показалось, что он превосходнее этих прекрасных людей: таков был человек, [единодушно] избранный всенародным голосованием[273]. К решению большинства присоединились два богобоязненнейших епископа – соученики Антония в прошлом; руками одного из них Антоний был сделан пресвитером, да и я не совершенно не знал его, но те его слова и поступки, которые мне были известны, я всегда одобрял. Когда к тем достоинствам, о которых я знал, прибавились те, о которых я услышал, я тоже подал голос за этого человека.

Я хотел бы сообщить ему священство, равночестное моему[274]. Но для этого должно быть еще одно решающее обстоятельство – священие твоей руки[275]. Это необходимо ольбиатам, мне же – твои молитвы.

17 (90). Феофилу [Александрийскому][276]

Справедливость ушла от людей[277]. Андроник, творивший прежде несправедливость, сегодня сам стал ее жертвой. В том и характер Церкви, чтоб возвышать униженных и низвергать вознесенных[278]. Она ненавидела Андроника за то, что он творил, и потому покинула его, предоставив его нынешней судьбе[279]. Но теперь она жалеет его – за то, что с ним случилось худшее того, за что его проклинали и чего ради я тревожил власть имущих особ[280]. Однако для нас было бы ужасно никогда не быть вместе с людьми процветающими, но только рыдать вместе с проливающими слезы[281]. Потому, стащив Андроника со страшного судейского кресла, мы заметно уменьшили количество его несчастий. Так что, если твое богочестие сочтет его достойным заботы, это будет для меня решающим аргументом в пользу того, что этот человек не вполне лишен Богом надежды.

18 (93). Исихию[282]

Афиняне хвалили Фемистокла, сына Неокла за то, что он, несмотря на страсть к политической власти, которая была ему свойственна более чем кому-либо из его современников, отказывался от начальства в любой сфере, в которой его близкие не имели бы преимущества перед иноземцами. Тебя же мы похвалим за то, что в добрый час признана была твоя добродетель, что благодаря тебе в наше политическое устройство пришла новая власть – и имя, и функции[283]; я порадовался этому, как это бывает у старых друзей, а особенно у тех, кого связала дружбой святая Геометрия[284].

Но вот ты желаешь причислить и моего брата к членам городского совета[285] – вместо того, чтобы исключить дом своих близких из скверной книги[286], и это даже при том, что с ним еще прежде случилось нечто подобное древним несчастьям[287]. Это, говорю тебе, не по-фемистокловски, не решает так божественная Геометрия! [Как верный ученик нашей святой наставницы,] ты должен причислить Евоптия к своим братьям, ибо две фигуры, тождественные третьей, тождественны друг другу[288].