— Ну, и тебе привет, прелесть. У тебя идет дождь? Погода вызвала дерьмовое настроение?
— От звука твоего голоса у меня дерьмовое настроение, — парирую в ответ. Я хочу отправиться на север через парк, но не могу. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как крепко сжимать телефон и напряженно слушать мудака на другом конце провода. Я сажусь на скамейку у входа в парк и начинаю прожигать глазами дыры в бетоне у своих ног.
— Как Лекси? С ней все в порядке?
— Конечно. Ее уже выписали. Мы возвращаемся в Нью-Мексико.
— Ее уже выписали? Ей нужен отдых! Ты не можешь выписать ее из больницы. Она должна быть ...
— Ты думаешь, я хотел, чтобы она торопилась с выпиской, прежде чем будет готова, док? Я не могу приковать девушку к кровати. У нее есть ноги, понимаешь? Она использовала их. Встала и вышла оттуда, прежде чем кто-нибудь узнал об этом. Так что да. Может быть, успокоишь свою задницу.
Ненавижу его тон. Ненавижу то, что мне приходится слушать его.
— Тогда зачем ты звонишь, Ребел?
— Потому что тебе нужно приехать в Нью-Мексико, — отвечает он. — Ты должна убедиться, что ей станет лучше.
В животе оседает тяжесть.
— Ты с ума сошел. Я не могу приехать в Нью-Мексико.
— Почему нет? Дай угадаю. Ты возвращаешься на работу, верно? Люди в больнице нуждаются в тебе?
Я уже собиралась подтвердить это, но теперь засасываю нижнюю губу в рот. В основном, чтобы не ругаться очень громко.
— Ты предпочтешь работу своей сестре? Когда ты ей нужна? Опять?
Теперь в голосе Ребела звучит насмешка. Я сильный человек, но мне нужно больше сил для того, чтобы удержаться от крика в трубку.
— Ты же знаешь, что она сказала тебе неправду. Ты же знаешь, что я никогда не делала этого выбора. Алексис не дала мне такой возможности.
— Да, да, я знаю. Но все же... сейчас у тебя есть такая возможность. Она нуждается в тебе. Она слишком горда и слишком унижена, чтобы сказать тебе это, поэтому я говорю тебе. Ты. Должна. Приехать.
Линия обрывается. Я опускаю трубку, чтобы убедиться, что мои уши не обманывают меня, и один взгляд на экран подтверждает, что он только что повесил трубку. Он просто повесил трубку.
Что за...
— Судя по выражению твоего лица, кто-то только что вывел тебя из себя. И на этот раз это был не я. Я только что приехал.
У меня перехватывает дыхание. Этот голос. Его голос. Как, черт возьми, он нашел меня? Я медленно поднимаю голову, и вот он стоит передо мной, засунув руки в карманы, и смотрит... смотрит совершенно безразлично.
— Я думал, что ты позвонишь, — просто говорит он.
— Да. Я знаю. Поэтому и не позвонила. Отсюда и записка. Не хочу видеть тебя сейчас.
Может быть, и говорю ему, что не хочу его видеть, но лгу при этом. Когда я далеко от него, иногда думаю, что это может быть к лучшему. Мои мысли в квартире Пиппы всего пять минут назад тому подтверждение. И все же, когда Зет прямо передо мной, не хочу, чтобы он был где-то еще. Не потому, что этот мужчина мне нужен. Не потому, что он заставляет меня чувствовать себя в безопасности, или что нуждаюсь в его защите. Я сильная и способная, и если бы действительно чувствовала необходимость, просто пошла в полицию. Я хочу, чтобы он был рядом, потому что каждый раз, когда смотрю на этого ублюдка, чувствую, как его руки обнимают меня, а подбородок покоится на моей макушке. Ощущаю, как медленно поднимается и опускается его грудь, когда он дышит, крепко прижимая меня к себе. Я изо всех сил старалась не думать об этом, но все изменилось, когда Зет удерживал меня у Хулио.
Меня тянуло к нему из-за секса. Меня тянуло к нему из-за силы, которую он излучает. Черт возьми, меня всегда тянуло к нему за его высокомерие и абсолютную дерзость, что очень привлекательно. Хотя в глубине души я знаю, что легко могла бы уйти от всего этого. Это было бы отстойно, но могла бы это сделать. Но более слабая сторона этого человека, который кажется таким несокрушимым, является причиной того, что я чувствовала себя разрушенной, падающей, скользящей вниз по какому-то пугающему, безымянному склону. И да, я абсолютная трусиха, потому что у этого склона есть имя; просто слишком напугана, чтобы признать свое поражение. Если бы это было более легкое падение, я чувствовала бы себя так, будто плыву плавно, чудесно, пьяно через все это, как большинство других людей, и я думала, что могла бы получить мягкое погружение на дно, тогда бы меньше волновалась. Но этот вид падения включает в себя удары и царапины, и также раны, слишком глубокие, чтобы их понять. И если быть честной с самой собой, скорее всего, с поврежденным, если не совсем разбитым сердцем.
Бл**********дь.
Он бросает на меня суровый взгляд, но теперь я его знаю. По легкому блеску в его глазах понимаю, что он не уверен на сто процентов, что должен быть здесь.
— Да. Об этом, — рычит он. — Мы с тобой поговорим.
— О, неужели?
Мне хочется швырнуть в него свой чертов телефон. Знаю, что он видит, как формируется мысль, потому что он с интересом смотрит на телефон, который все еще сжимаю. Как будто ждет, что я действительно сделаю это — он просто ждет, когда устройство полетит в его голову, — и ему любопытно, как все закончится.