– Антидот подойдет? – перебила ее Гончая.
Женщина взглянула на упаковку незнакомого лекарства, которое, похоже, увидела первый раз в жизни, и снова пожала плечами.
– Ну, хуже точно не будет. Можно еще антибиотики добавить, если есть.
– Спасибо, – Гончая протянула ей несколько патронов, которые нашла в рюкзаке проводника.
Та не ожидала такой щедрости, но охотно приняла этот дар.
– Ты, это, если еще помощь будет нужна, обращайся.
Гончая никак не могла понять, зачем она возится со своим заболевшим спутником, превратившимся из проводника и помощника в обременительную обузу. Она была всего в двух перегонах от своей цели, и у нее при себе имелись платежные расписки на две тысячи патронов! Не может быть, чтобы за эти деньги не нашлось иного способа попасть на Киевскую, кроме рискованного перехода по оккупированной мутантами поверхности!
Напичкав Гулливера таблетками, Гончая за два десятка патронов сняла одноместную гостевую палатку. Два места в общей стоили вдвое дешевле, но соседи наотрез отказались пускать внутрь больного человека, да еще подняли такой крик, что девушка поспешила ретироваться.
В отдельной палатке коротыш в изнеможении вытянулся на тощем тюфяке, прикрыл глаза и вскоре забылся тяжелым сном. Гончая чувствовала, что и сама нуждается в отдыхе. Ей тоже надо было поспать, хотя бы немного. Вместо этого она только вздохнула и отправилась по своим делам.
Пожилой оружейник в ремонтной мастерской долго крутил в руках отказавший в бою дробовик, передергивал цевье и беспрерывно пыхтел самокруткой, от дыма которой у Гончей вскоре начали слезиться глаза. Наконец мужик сказал:
– Надо весь возвратный механизм перебирать, ну и пружину затвора менять. Только деталей нет.
– Починить можешь? – прямо спросила его посетительница.
– А то! – оружейник даже обиделся. – За полсотни пулек сделаю.
– Тридцать, – объявила Гончая. Она и так изрядно растратила платежные запасы Гулливера, приходилось экономить.
– Можно и за тридцать, – легко согласился мастер. – К вечеру заходи.
– А сейчас у вас что?
– Утро, ёпрст! Видишь, я ни в одном глазу?! – дал исчерпывающий ответ мужик.
Оставив у него дробовик и задаток в размере пятнадцати патронов – за меньшую сумму старый пьяница работать отказался, – Гончая вернулась на платформу. В глубине души теплилась надежда встретить здесь Маэстро и Баяна – цирковых артистов, которые выручили их с Майкой на Белорусской, избавив от смертельной опасности. Правда, оба артиста проживали на Октябрьской-кольцевой, принадлежащей Ганзе. Но почему бы им, или хотя бы одному из них, в такой замечательный день не прогуляться было на смежную станцию?
Увы, надежда растаяла, как дым погасшего костра. Ни в торговых рядах, ни в баре Гончая не встретила своих старых знакомых, а те, кого она пыталась расспросить о них, не могли или не захотели ей помочь. Ничего не добившись своими вопросами, девушка вернулась в палатку к своему спутнику.
Гулливер спал, разметавшись по всему матрасу, что само по себе было удивительно для человека с маленьким ростом, и смешно, по-детски причмокивал во сне. После приема антидота и других лекарств его бледное, как воск, лицо приобрело нормальный человеческий вид, а на щеках даже появился румянец – похоже, коротыш шел на поправку.
Гончая не стала его будить. Она переложила отброшенную в сторону руку напарника, сдвинула упирающееся ей в бок колено и улеглась рядом. «Все равно дробовик будет готов только к вечеру, а до этого…» Мысли ускользали, теряясь в обволакивающем сознание тумане, и прежде чем голова Гончей опустилась на измятый матрас, она уже крепко спала.
Было дерьмово. Это Гулливер помнил отлично. Еще бы не помнить, если руки-ноги не поднимались, а для самого обычного вдоха требовались такие усилия, что семь потов сойдет!
Еще он помнил, как Катана заставила его выпить самогон, а вот зачем ей это понадобилось, совершенно вылетело из головы. «Видно, новая бабья придурь, – подумал он. – Да и не о самогоне речь. Вот зачем она рылась в моих вещах? Зачем приводила какую-то тетку, которая пялилась на мое раненое плечо? Потом эти двое между собой о чем-то перетерли, а затем…» В памяти сохранилось лишь то, как Катана притащила его в тесную палатку, где он, видимо, и отрубился.
Гулливер пошевелил раненой рукой. Боли он не почувствовал, плечо словно онемело, но рука двигалась плохо. По ощущениям, сустав как-будто заржавел. Повозившись на матрасе, проводник кое-как сел и осмотрелся. Кроме пристроившейся рядом Катаны, смотреть было, в общем-то, не на что. Та лежала на боку, вонзив пальцы в тюфяк, и… Гулливер поначалу даже не поверил своим глазам, но щеки спящей девушки были мокрыми от слез. «Рыдающая Катана – это вообще умат! Рассказать кому – не поверят. Что такого ей снится? – Гулливер при всем желании не мог представить сон, способный довести до слез расчетливую и безжалостную убийцу. – Стальная Катана, а вот надо же!»
Он тронул спутницу за плечо, и та мгновенно открыла глаза.
– Че приснилось-то?
Она долго смотрела на него – видно, никак не могла врубиться, кто перед ней.
– Спрашиваю: че приснилось? – повторил Гулливер.
– Ничего. Сколько времени?
Тот даже сплюнул от досады.