Рассказы из далекого прошлого: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но Прасковья Егоровна лукаво улыбнулась, нагнулась къ уху предсѣдателя и прошептала:

— Ну, полно, полно скрывать-то. Я знаю, что иные чинюги шкуру дерутъ съ просителя. Такихъ въ зятья никогда не возьму. Мнѣ нуженъ зять съ совѣстью, чтобы бѣднаго не обижалъ, а отъ благодарности богатаго не отказывался бы. Каковъ твой Терентій Мартыновичъ будетъ? Отвѣчай на-прямки.

Николай Алексѣевичъ Пѣхтинъ, оправившись отъ неожиданнаго натиска тетушки, постарался ее успокоить и далъ блестящую аттестацію о Новокрещенскомъ. Смыслъ аттестаціи былъ таковъ, что женихъ притѣсненій никому не чинитъ и себя не забываетъ, съ малолѣтства выучилъ твердо десять заповѣдей, а одиннадцатую «не зѣвай» пріобщилъ къ своимъ познаніямъ, находясь уже на службѣ.

Свадьба Олимпіады вскорѣ состоялась. Прасковья Егоровна успокоилась, встрѣтивъ въ зятѣ почтительность и скромность. Года черезъ четыре, когда у молодыхъ было уже двое сыновей — Евтихій и Иродіонъ — и дочь Мамика старушка передала все свое состояніе въ управленіе Терентію Мартыновичу. Тутъ съ ней и приключилась бѣда. Новокрещенскій составилъ себѣ отъ имени тещи такую довѣренность, которая предоставила ему право закладывать и продавать ея имѣніе. Оно очутилось въ рукахъ зятя. Ратищева, съ юныхъ лѣтъ выучившаяся судебной каверзѣ, ловко была обведена природнымъ протоколистомъ. Тетушка долго не подозрѣвала, что она давно юридически лишилась власти надъ своимъ имуществомъ. Она, какъ прежде, ѣздила въ палату, писала прошенія, тормошила чиновниковъ. Терентій Мартыновичъ помогалъ ей по многимъ бумагамъ. Но какъ-то Прасковья Егоровна получила письмо отъ сына Василія, бывшаго уже въ чинѣ капитана. Онъ сообщалъ, что потерялъ казенныя деньги, и если мать не пришлетъ ему немедленно трехъ тысячъ рублей, то его предадутъ суду и разжалуютъ въ солдаты. Какъ ни была скупа старуха, но скорбная участь единственнаго сына ее тронула. Наличныхъ денегъ у нея не было, и она рѣшила заложить домъ. Онъ неожиданно оказался заложеннымъ Новокрещенскимъ. Прасковья Егоровна взбѣленилась. Она кричала, топала ногами, ругалась, грозилась, призывала въ свидѣтели чертей для того, чтобы они видѣли, куда она запрячетъ своего любезнаго зятюшку. Гнѣвъ окончился тѣмъ, что тетушка безсильно упала предъ иконами, и, можетъ быть, въ первый разъ искренно заплакала. Изъ богатой она стала нищей, изъ барыни обратилась въ приживалку у своей дочери.

Терентій Мартыновичъ повелъ съ ней такую рѣчь:

— Матушка, прошу васъ выслушать меня спокойно. Если вы будете кричать, я уйду; но знайте, къ вамъ никто не придетъ. Въ домѣ я хозяинъ. Я не виноватъ, что вы, посвятивъ жизнь судебнымъ процессамъ, оказались настолько мало знакомыми съ людскимъ сердцемъ, что не постигли, что я за человѣкъ. А я васъ проникъ насквозь. Вы любите смиренство, почтеніе, угодливость. Вотъ я васъ и объѣхалъ. Я знаю, что вы имѣете много яду, и потому предупреждаю васъ: при первой попыткѣ сдѣлать мнѣ и Олимпіадѣ мерзость, вы будете выброшены на улицу и умрете съ голоду.

Новокрещенскій вытянулся во весь ростъ и безучастно взглянулъ на старуху. Онъ прибавилъ:

— Я васъ не жалѣю, и дочь вамъ руку помощи не протянетъ.

Терентій Мартыновичъ повернулся и хотѣлъ выйти изъ комнаты.

Сзади раздался крикъ:

— Извергъ! Я проклинаю тебя и твоихъ…

Прасковья Егоровна не договорила страшнаго слова. Ее постигъ нервный ударъ. Она застыла у кресла, опираясь одною рукой о его ручку, а другую простирая къ комнатѣ внуковъ. Чепецъ слѣзъ съ головы тетушки, открывъ на черепѣ рѣдкія пряди пожелтѣвшихъ отъ древности волосъ. Ротъ былъ открытъ, глаза мертвенно смотрѣли въ пространство, а завѣтный ридикюль съ выпавшими изъ него бумагами валялся на бархатномъ коврѣ. Таковы были послѣднія мгновенія старушки. Много она хлопотала, въ сущности была не злая женщина, что-то совершала, что-то любила, и умерла, не возбудивъ ничьего сожалѣнія.

Съ кончиной Прасковьи Егоровны Терентій Мартыновичъ сдѣлался крупнымъ человѣкомъ въ губерніи. Онъ владѣлъ нѣсколькими стами душъ крестьянъ, имѣлъ до десятка дѣтей, которымъ давалъ самыя странныя имена для того, чтобы они удерживались отъ празднованія своихъ именинъ. Онъ игралъ въ дворянскомъ клубѣ по гривеннику въ проферансъ. Одного не могъ добиться Новокрещенскій: уваженія и довѣрія мѣстнаго столбового дворянства. Въ выборныя должности онъ былъ забаллотированъ; никто изъ заслуженныхъ дворянъ не навѣщалъ «мѣднаго пятака». Даже въ семьѣ своей Терентій Мартыновичъ не пользовался любовью. Его сыновья, окончивъ учебныя заведенія, разбрелись по свѣту, и не переписывались съ отцомъ. Дочь Мамика, дурная, какъ грѣхъ, и злая, какъ вѣдьма, находила отраду въ монастыряхъ, и то въ мужскихъ. Получивъ послѣ смерти старика львиную часть наслѣдства, она распредѣлила его по церквамъ. Братья затѣяли съ нею процессъ, но, кажется, проиграли. Какъ вышелъ Терентій Мартыновичъ изъ праха, такъ и то, что пріобрѣлъ и оставилъ онъ послѣ себя, все обратилось въ прахъ.

Полковникъ Топтыгинъ

Еще и теперь можно встрѣтить, предъ солнечнымъ закатомъ, на Тверскомъ бульварѣ въ Москвѣ, отставного полковника Топтыгина. Плотный, сутуловатый, съ щетинистыми усами, небрежно выбритый, одѣтый въ форменное пальто, съ палкою въ рукѣ, онъ сурово глядитъ изъ-подъ густыхъ бровей по бокамъ главной аллеи, присматриваясь внимательно къ военнымъ. Довольная улыбка показывается на лицѣ старика, когда ему отдаетъ честь солдатикъ. Но грозно сдвигаются брови воина, если вертлявый подпоручикъ пробѣгаетъ мимо него, спѣша на пріятное свиданіе, и не обращая вниманія на штабъ-офицерскіе погоны. Топтыгинъ пристально слѣдить за удаляющимся офицеромъ и громко говоритъ:

— Фанфаронъ! Молокососъ! Не знаетъ никакой дисциплины, не признаетъ старшихъ! Кто въ молодости не умѣетъ повиноваться, тотъ въ зрѣлыхъ лѣтахъ будетъ дурнымъ командиромъ.

Оскорбленный въ своихъ чувствахъ, полковникъ возвращался домой, пилъ чай безъ удовольствія и долго предъ сномъ не могъ угомониться. Въ эти безсонныя ночи событія минувшей жизни длиннымъ рядомъ пробѣгаютъ въ головѣ старика. Онъ — мой товарищъ по кадетской лавкѣ, а потому я могу сообщить читателю кое-что любопытное о Топтыгинѣ. Звали его Степаномъ Спиридоновичемъ. Родился онъ въ дворянской семьѣ, въ самыхъ нѣдрахъ Пензенской губерніи и въ то глухое крѣпостное время, когда объ освобожденіи крестьянъ даже не было намековъ въ нашей литературѣ. Степа былъ кроткій, неповоротливый, угрюмый ребенокъ. Игръ съ братьями онъ чуждался, съ деревенскими мальчишками въ дружбѣ не находился. Но онъ любилъ сидѣть подъ развѣсистымъ старымъ дубомъ, на берегу рѣки, по ночамъ смотрѣть упорно въ звѣздное небо. Что онъ въ немъ видѣлъ? Что чувствовалъ въ тѣ торжественныя минуты, когда земля спала, и тишина царила кругомъ, когда луна дрожащимъ свѣтомъ озаряла поля и лѣса, охваченные легкой дымкой? Душа ребенка — великая тайна; но все, что въ ней совершается, не рѣдко оставляетъ слѣды на всѣ послѣдующіе дни человѣка. Юный Топтыгинъ былъ загадкою въ семьѣ, но онъ имѣлъ доброе, чуткое сердце. Эти мысли подтверждаются слѣдующимъ фактомъ. Какъ-то утромъ, въ началѣ весны, когда деревья только-что одѣлись зеленою листвой, проснувшійся Степа услыхалъ отдаленные, глухіе стоны. Онъ сѣлъ на своей постелькѣ. Стоны раздавались рѣзче. Ребенокъ быстро одѣлся, отворилъ окно и спустился въ садъ. Такую продѣлку Степа дѣлалъ часто, такъ какъ окна дѣтской находились въ первомъ этажѣ дома. На минуту онъ остановился, прислушался въ ту сторону, откуда шли стоны, и побѣжалъ къ конюшнѣ. Тамъ представилась ему страшная картина. Кого-то сѣкли, а старикъ Топтыгинъ съ трубкою въ зубахъ смотрѣлъ на экзекуцію. Степа мгновенно бросился на колѣни предъ отцомъ и, всхлипывая, воскликнулъ:

— Папа, прости его! Высѣки лучше меня! Я все равно когда-нибудь провинюсь!

Ребенокъ упалъ безъ чувствъ. Описанный случай имѣлъ потрясающее вліяніе не только на мальчика, но и на его родителей. Они неожиданно узнали о впечатлительности сына и рѣшили его отдать въ кадетскій корпусъ, чтобы передѣлать бабью натуру. Въ корпусѣ Топтыгинъ пробылъ десять лѣтъ. Въ первые годы онъ никакъ не могъ привыкнуть къ заведенію; къ товарищамъ не лѣзъ, но изрѣдка подходилъ ко мнѣ и говорилъ:

— Пойдемъ болтать о деревнѣ.

Видимо, деревня, со всею ея обстановкой, съ ея радостями и горемъ, глубоко засѣла въ юношѣ. Мы садились на одномъ изъ дубовыхъ дивановъ въ рекреаціонномъ залѣ, и я начиналъ припоминать эпизоды своего дѣтства. Степа молчалъ. Я уставалъ говорить и обращался, наконецъ, къ нему:

— Что же ты звалъ меня бесѣдовать о деревнѣ, а самъ — ни слова?

Топтыгинъ поднималъ сѣрые глаза и задумчиво произносилъ:

— Не мѣшай. Я сижу подъ кустами, близъ рѣчки, и слышу, какъ кричитъ коростель. Удивительно, замѣчательная птица!

Но, вотъ, вблизи насъ раздается шумъ, и два кадетика сцѣпились между собою. Одинъ изъ нихъ лежалъ внизу, а другой насѣлъ на него и безъ милосердія тузилъ своего врага. Топтыгинъ забылъ завѣтныя мечты и кинулся къ сильнѣйшему противнику.

— Меня бей, а его оставь! И здоровою рукой онъ откидывалъ забіяку въ сторону.

Нечего и говорить, что кадеты любили молчаливаго Топтыгина и считали его лучшимъ товарищемъ. Одинъ фактъ сдѣлалъ его даже героемъ среди насъ. Дежурный офицеръ Исаковъ, отличавшійся мелкими придирками къ воспитанникамъ, возстановилъ противъ себя всю роту. Мы рѣшились его проучить и, однажды ночью, закутанные въ простыни, учинили дьявольскую пляску вокругъ спавшаго на дежурствѣ офицера. Онъ пугливо вскочилъ съ дивана, бросился ловить шалуновъ, но въ спальнѣ царила тьма. Лампы были нами потушены. На другой день въ роту явился директоръ и потребовалъ, чтобы виновные вышли впередъ. Рота не шевелилась. Генералъ выхватилъ изъ фронта перваго попавшагося юношу, которымъ оказался Топтыгинъ. Ему приказали назвать виновныхъ. Топтыгинъ молчалъ. Принесли розогъ и кадета жестоко высѣкли. Онъ не издалъ ни звука, и преступники не были выданы. Съ замираніемъ сердца мы, слѣдившіе за экзекуціей, какъ одинъ человѣкъ, послѣ нея бросились къ бѣдному, едва стоявшему на ногахъ, товарищу. Мы цѣловали его и гордились его желѣзною твердостью.

Степа не обладалъ блестящими способностями. Учился онъ ровно и въ 1858 году былъ выпущенъ офицеромъ въ артиллерію. Тутъ начинается его новая и оригинальная жизнь. Въ ту добрую эпоху вся артиллерія состояла почти изъ дворянъ, сплоченныхъ между собою одинаковостью происхожденія, воспитанія, привычекъ. Топтыгину, поэтому, хорошо жилось между офицерами, но онъ былъ съ ними сдержанъ, какъ и съ кадетами. Женщинами онъ не увлекался, или, лучше сказать, боялся ихъ. Онъ говаривалъ:

— Богъ съ ними! Я какъ привяжусь, такъ и не отвяжусь. А можетъ попасть и дурная. Нѣтъ, лучше ихъ остерегаться.

Въ началѣ Польской кампаніи 1863 года, батарея, въ которой служилъ Топтыгинъ, стояла въ Радомской губерніи. Степанъ Спиридоновичъ, находившійся уже въ чинѣ поручика, жилъ въ одной изъ грязныхъ польско-жидовскихъ деревушекъ. Пріятнымъ собесѣдникомъ его, кромѣ товарищей, былъ мѣстный ксендзъ, человѣкъ тихій, искательный, но начитанный. Никогда онъ не высказывалъ своихъ завѣтныхъ идей и всякую фразу кончалъ словами: