Рассказы из далекого прошлого: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нѣсколько предварительныхъ строкъ

Разсказы, подъ общимъ заглавіемъ «Изъ далекаго прошлаго», печатались въ журналѣ «Русское Обозрѣніе» въ теченіе трехъ лѣтъ, а именно: въ 1896, 1897 и 1898-мъ годахъ. Превосходно поставленный въ литературномъ отношеніи, этотъ журналъ неожиданно пріостановилъ свою дѣятельность на майской книжкѣ 1898 года. Одинъ изъ разсказовъ моихъ, относящихся къ серіи «Изъ далекаго прошлаго» и озаглавленный «Изъ тревожной эпохи», появился въ «Русскомъ Обозрѣніи» въ февралѣ минувшаго года. Хотя онъ занялъ также мартовскую, апрѣльскую и майскую книжки этого журнала, но не былъ въ немъ оконченъ. Такимъ образомъ, послѣдняя глава названнаго произведенія нынѣ впервые является въ печати.

Что сказать объ общемъ характерѣ моихъ разсказовъ? Годы, ими захватываемые, за исключеніемъ одного очерка «Тетушка Прасковья Егоровна», относятся къ самымъ живымъ годамъ русскаго быта и русской литературы. Тургеневъ почерпалъ изъ нихъ «Отцовъ и дѣтей», Чернышевскій — романъ «Что дѣлать»? Болеславъ Маркевичъ — «Переломъ», Писемскій — «Взбаломученное море», Достоевскій — «Бѣсы», Гончаровъ — «Обрывъ». Авторъ «Изъ далекаго прошлаго» не остался, съ своей стороны, пассивнымъ и безучастнымъ зрителемъ великой послѣ-освободительной эпохи. Герои его разсказовъ суть живые люди, съ которыми авторъ встрѣчался во времена своей молодости, былъ съ ними знакомъ, или, въ силу разныхъ обстоятельствъ, сдѣлался участникомъ и свидѣтелемъ ихъ поучительныхъ поступковъ. Но разсказы писались авторомъ, когда онъ пережилъ пору своихъ жгучихъ страстей, когда холодный анализъ горькаго опыта далъ ему возможность относиться объективно къ далекимъ минувшимъ годамъ нашей общественной и государственной жизни. Поэтому, автору, можетъ быть, и удалось сказать что-либо оригинальное и интересное о годахъ, поведшихъ за собою самыя разнообразныя и отрицательныя явленія въ русскомъ обществѣ. Они, эти явленія, измѣнили весь характеръ нашей интеллигенціи, и вырыли духовную пропасть между ней и основнымъ міросозерцаніемъ нашего народа. Только теперь, послѣ множества нравственныхъ и политическихъ ударовъ, испытанныхъ нами и Западомъ въ послѣднее сорокалѣтіе, мы стали сознавать, что разбивали то, что̀ вѣчно присуще душѣ человѣческой. Безъ присутствія въ сердцѣ нашемъ стремленій къ прекрасному, къ возвышенному, идеальному, неизъяснимому, всѣ величайшія открытія, сдѣланныя въ новѣйшую эпоху положительной наукою, не могутъ имѣть настоящей цѣнности. Удовлетвореніе всестороннихъ потребностей духа — вотъ что должно составлять цѣль истинной цивилизаціи. И авторъ будетъ счастливъ, если онъ своими разсказами подниметъ хотя уголокъ таинственной завѣсы съ сердца своего читателя, за которой скрывается вмѣстилище божественныхъ началъ, недоступныхъ толкованію реализма.

П. Суворовъ.

Тетушка Прасковья Егоровна

Памятна мнѣ тётушка Прасковья Егоровна. Она была двоюродная сестра моего отца, но, кажется, старше его годами. Маленькая ростомъ, тщедушная, съ лицомъ какъ печеное яблоко, тётушка имѣла замѣчательную способность — залпомъ выпускать тысячу словъ. На лѣвой ея рукѣ постоянно болтался большой ридикюль, вышитый яркими бабочками. Его хозяйка никогда съ нимъ не разставалась. Отецъ увѣрялъ, что въ этомъ ридикюлѣ готовыми лежали сто жалобъ, сто кляузъ. Если ридикюль уменьшался хотя на одну жалобу, тётушка приходила въ безпокойство, придиралась къ кому-нибудь, чтобы наполнить свой завѣтный мѣшокъ опредѣленнымъ количествомъ бумагъ. Онѣ были ея страстью, ея болѣзнью. Присутственныя мѣста, помѣщавшіяся въ крѣпости города Казани, страшно боялись знакомаго дребезжанія допотопной коляски на стоячихъ рессорахъ, принадлежавшей тётушкѣ. На высокихъ козлахъ возсѣдалъ старикъ Кузьма, худощавый, какъ смерть, мрачный, какъ вельзевулъ, одѣтый въ толстый суконный кафтанъ домашняго производства, порыжѣлый отъ времени. Въ рукахъ Кузьмы дрожали веревочныя возжи. Рядомъ съ нимъ помѣщался въ нанковомъ сюртукѣ такой же старый, какъ и Кузьма, лакей Филатъ съ испитымъ, рябоватымъ лицомъ. Пролетку везли двѣ клячи, съ отвислыми губами, которымъ вмѣстѣ было не менѣе пятидесяти лѣтъ. Тётушка сидѣла важно, не смотря по сторонамъ, и трясла головой. Завидя въ окна ее подъѣзжавшею къ присутственному зданію, писцы бѣжали торопливо къ столамъ и наклонялись низко надъ ними, дабы избѣжать взглядовъ тётушки. Бѣда была несчастному, обратившему ея вниманіе! Прасковья Егоровна тыкала дерзкаго въ плечо и произносила:

— Вставай, крапивное сѣмя! Что уставился на меня, точно быкъ, котораго ведутъ на убой? Не бойся, не съѣмъ. Куда дѣвался секретарь? Отчего онъ не на мѣстѣ? Все, чай, по мамзелькамъ бѣгаетъ. Вы привыкли только обирать всѣхъ. Гдѣ предсѣдатель палаты? Небось, еще глазъ не продралъ послѣ картежнаго вечера? Ахъ, вы, лежебоки дармоѣды этакіе!

Тётушка оглядывалась и высматривала, гдѣ бы удобнѣе присѣсть и разложить бумаги. Неожиданно она подходила къ избранному чиновнику и сгоняла его со стула.

— Ну, ты, разсѣлся, точно важная персона! Слѣзай-ка. Передъ дворянкою можешь и постоять.

Старушка вынимала изъ бездоннаго ридикюля, къ удивленію оробѣвшаго чиновничества, большую кучу документовъ, измятыхъ и истрепанныхъ. Въ нихъ таились жалобы на всю губернію.

Тогдашній предсѣдатель гражданской палаты, Николай Алексѣевичъ Пѣхтинъ, также близкій родственникъ отца, былъ человѣкъ воспитанный, кроткій; съ дамами таялъ, какъ сахаръ. Узнавъ отъ секретаря о готовящемся свиданіи съ тётушкой, онъ тоскливо вздыхалъ въ своемъ роскошномъ кабинетѣ, съ удвоеннымъ усердіемъ курилъ благовонную сигару и пугливо оглядывался на отворявшуюся дверь. Вотъ въ ней показалась Прасковья Егоровна. Но это не обыденная Прасковья Егоровна. Она точно выросла среди предсѣдательской обстановки и, гордо глядя на Пѣхтина, потрясла своимъ ридикюлемъ.

— За правдой къ тебѣ пріѣхала! — произнесла старуха, усаживаясь въ глубокое кресло.

Замѣтивъ у двери стоявшаго чиновника, она прибавила:

— Ты его держи въ строгости. Онъ за мамзельками гоняется. А на нихъ много надо.

Чиновникъ скрылся. Николай Алексѣевичъ сказалъ:

— Чѣмъ могу служить, глубокопочитаемая Прасковья Егоровна?

Гостья замотала головой.

— Правду ищу, ваше превосходительство, да нигдѣ ея не найду. Богатый сосѣдъ мой, Сила Львовичъ Балуевъ, проѣзжалъ какъ-то чрезъ плотину у моей мельницы, четверикомъ, да завязъ. Разсердился онъ и темной ночью велѣлъ своимъ людямъ прорыть плотину и спустить прудъ. Однихъ убытковъ я понесла нѣсколько сотъ рублей. Балуевъ говоритъ, что не боится ни исправника, ни губернскихъ властей. Даже архіерей, по его мнѣнію, не особа. Мнѣ, говоритъ, плевать на всѣхъ! Я самъ владѣтельный принцъ! Разсуди ты. Что я могу подѣлать съ такимъ разбойникомъ? Не оставаться же у него въ долгу? Я приказала людямъ также ночью сжечь у Балуева нѣсколько стоговъ сѣна. Все-таки убытковъ своихъ я пожаромъ не наверстала. Къ тебѣ пришла за совѣтомъ. Можно ли съ Силы Львовича доискать убытки судебнымъ порядкомъ? Я и просьбу приготовила.

Тётушка закопошилась въ своемъ ридикюлѣ, а Пѣхтинъ съ ужасомъ всплеснулъ руками.

— Матушка! Да вы уголовное дѣло совершили! Вѣдь оно Сибирью пахнетъ! Не убытки вамъ искать съ Силы Львовича надобно, а просить его не жаловаться на васъ.

Старушка нервно затряслась на креслѣ и ударила маленькимъ кулачкомъ по столу съ такою силой, что зазвенѣла чернильница и заколебалось зерцало.

— Я къ тебѣ за правдою пріѣхала, а ты говоришь такія вещи! Да слыхано ли, чтобы можно было обижать безнаказанно столбовую дворянку? Онъ мою запруду разрушилъ, а я не смѣй у него сжечь какіе-то грошевые стоженки сѣна. Что же ты за предсѣдатель, коль не можешь толкомъ разсудить того, что не я начала пакостить, а мой сосѣдъ. Онъ первый зачинщикъ, и ему первый кнутъ. А я не только за правду сѣно сожгу, а и тебя самого поджарю!

Пѣхтинъ при этихъ страшныхъ словахъ вскочилъ съ мѣста. Онъ растерянно смотрѣлъ на Прасковью Егоровну и бормоталъ:

— Меня поджарить? Матушка, пощади! Я, ей-Богу, не поросенокъ въ сметанѣ!

И Пѣхтинъ кротко смотрѣлъ на Прасковью Егоровну. Она, въ свою очередь, съ недоумѣніемъ глядѣла на предсѣдателя палаты и укоризненно говорила:

— Вотъ, ты всегда такой странный, Николай Алексѣевичъ. Я тебѣ о своемъ важномъ дѣлѣ докладываю, а ты о какомъ-то поросенкѣ въ сметанѣ толкуешь. Чай, обѣдать еще рано.

Тётушка до крайности была вспыльчива. Въ минуту гнѣва она не сознавала, не помнила, что̀ говорила, и простодушно удивлялась, когда другіе ей передавали ея же рѣчи. Привыкнувъ, въ теченіе долгихъ лѣтъ, властвовать надъ многочисленной дворней и надъ тремя стами душъ крестьянъ, она потеряла ясное сознаніе того, что̀ законно и что̀ незаконно, что̀ дозволительно и что̀ претитъ долгу гражданина. Не бывши злою отъ природы, старушка неразсудительно творила зло и часто искренно въ немъ раскаивалась. Въ ея городскомъ большомъ деревянномъ домѣ отъ каждой вещи пахло стариной. Длинные диваны и высокія кресла были обиты кожею. Краснаго дерева столы, пузатые бюро и комоды по краямъ имѣли мѣдныя украшенія. Диванная комната была уставлена мебелью изъ корельской березы, а ея спальню украшала громадная кровать, рѣзанная изъ дуба и съ ангелами по концамъ. Кровать стояла подъ темно-зеленымъ балдахиномъ. Золоченый кіотъ во всю вышину комнаты былъ уставленъ фамильными иконами, блестѣвшими драгоцѣнными камнями. Тутъ въ ночные часы тётушка молилась о томъ, чтобы Богъ простилъ обиды, содѣянныя ею людямъ, а наипаче дворовымъ, которымъ чаще приходилось отъ нея терпѣть.

— Господи! взывала тётушка съ Евангеліемъ въ рукахъ. — Сегодня я ударила горничную Варьку за то, что, расчесывая голову, она уколола меня гребнемъ. Ей-же, ей, я не совсѣмъ виновна. Боль она мнѣ причинила, боль и я ей причинила. Прости меня, что я велѣла дать пять розогъ старику Филькѣ. Немощенъ онъ, но вывелъ изъ терпѣнія, чуть не уронивъ меня при выходѣ изъ саней. Грѣшна я предъ Тобою, что отдала въ рекруты Ѳомку, оторвавъ его отъ большой семьи. Но что̀ творить мнѣ, Господи, когда приходится сына отправлять на царскую службу, а денегъ нѣтъ?…

Такъ чистосердечно каялась Прасковья Егоровна. Десятки серебряныхъ лампадокъ освѣщали комнату, а старушка все стояла на колѣняхъ предъ образами, и далеко за полночь слышался шепотъ ея грѣшной молитвы. Но, вотъ, она погрузилась въ пухлыя перины, искусно взбитыя горничными. Точно изъ преисподней явились двѣ красивыхъ дѣвушки съ засученными рукавами и стали осторожно тереть пятки своей госпожи. Пожилая экономка Василиса присусѣдивалась у барскаго изголовья и разсказывала тихо городскія или деревенскія сплетни. Слышался сонный голосъ тётушки.

— Ахъ, она мерзкая! Или: Что-жъ ты мнѣ раньше не говорила! Напомни написать мнѣ объ этомъ въ земскій нижній судъ. Или: А ужъ Ѳенька добѣгается, что я прикажу обрѣзать ей косу и сослать на птичій дворъ! Охъ, Господи, прости меня грѣшную!