Эликсир ненависти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Думаю, я получил более или менее верный ответ. Конечно, результат пока лишь приблизительный, как говорится у инженеров. Но данные по различным пунктам более или менее сходятся. И я не сомневаюсь, что подсчитал дату в пределах ста лет в ту или в эту сторону. Не такая уж большая погрешность, учитывая ограниченность средств для работы.

Глаза Беатрис расширились. Пустая золотая чашка выпала из ее руки и покатилась по дочиста выметенному полу.

— Как? — вскричала она. — В пределах ста лет? Так, значит, вы имеете в виду, что прошло много больше столетия?

Инженер снисходительно улыбнулся.

— Ну-ну, — умоляюще произнес он. — Попробуйте догадайтесь, например, сколько вам в действительности лет, учитывая, что с каждым днем вы становитесь все моложе?

— Двести, может быть? Ой, нет, неужели так много? И подумать страшно.

— Послушайте, — продолжал он. — Если исходить из того, что вам было двадцать четыре, когда вы впали в спячку, то теперь вам…

— Сколько?

— Вам теперь, по самым скромным подсчетам, около тысячи двадцати четырех. Порядочно, не так ли? — И, видя, как она на него таращится, со смехом добавил: — Не стоит оспаривать факт. Или увиливать от него. Он так же верен, как и тот, что вы самая прекрасная женщина на всем белом свете.

Глава 12. Вместе

ПРОХОДИЛИ ДНИ, ПОЛНЫЕ дела, дни тяжкого труда и достижений, богатые опытом и уроками, в счастье, в мечтах о том, что принесет будущее. Беатрис соорудила порядочный гардероб для них обоих. Одежда, после того как мех был коротко сострижен ножницами, не казалась чрезмерно теплой, хотя в некоторые дни не вполне удобной, но мужчина и женщина мирились с этим, ибо ничего другого у них не было. Обильные купания и хорошая пища обеспечили им великолепную физическую форму, этому содействовали и активные физические упражнения. А между тем, отчасти по состоянию листвы, отчасти по высоте солнца, которую Стерн определял с известной точностью, пользуясь простым самодельным квадрантом, они поняли, что май заканчивается и близится июнь.

Домоводство никоим образом не отнимало у Беатрис все время. Она часто выходила с ним в походы, которые он называл пиратскими вылазками. Порой они заходили довольно далеко, до развалин верфей и пирсов или до ввергнутого в плачевное состояние Нижнего Бродвея и некогда оживленных ульев городка газетчиков, а то и до Центрального парка или того, что осталось от двух больших железнодорожных терминалов. Эти два места, некогда главные ворота города, произвели на Стерна особенно мучительное впечатление. Развалившиеся рельсы, крошево из останков локомотивов и роскошных пульманов, поросших буйными травами, солнечные лучи, бьющие через провалы в крышах вокзала «Пенсильвания», где когда-то миллионы людей спешили и суетились, поглощенные своими мелкими и тщетными заботами. Все это ввергло его в скорбь, и он с радостью покинул это место, ныне занятое джунглями, птицами и зверями. «Sic transit gloria mundi, — пробормотал он, в печали оглядывая опрокинутые колонны у фасада, заросший вход, потрескавшиеся и упавшие арки. — Так проходит мирская слава. А болтали, что это возведено на века». Именно во время одной из таких экспедиций инженер нашел и припрятал незаметно для Беатрис еще один тревожный артефакт. То была кость, разбитая и расколотая, не такая уж и старая, обглоданная, с отчетливыми следами зубов. Он подобрал ее случайно у западной стороны развалин Городской ратуши. Стерн распознал манеру, в которой кость раскололи камнем, чтобы добраться до мозга. Вид этой мрачной находки оживил его страхи, удесятерив их против прежнего, и наполнил его ощущением некоего затаившегося поблизости зла, гибельной опасности для них обоих. Хуже того, инженер с первого взгляда распознал верхнюю часть бедренной кости человека, или, по меньшей мере, некоего высокоразвитого антропоида. А следа каких-либо обезьян, не говоря уже о человекообразных, он пока не находил в лесах Манхэттена. Он долго размышлял о находке. Но не сказал Беатрис ни слова ни о ней, ни о кремневом наконечнике. Только старался держать глаза и уши открытыми на случай каких-то новых свидетельств. И никогда не решался покинуть здание без ружья и револьвера с магазинами, полными лучших патронов. Беатрис ходила тоже хорошо вооруженная и вскоре стала таким ловким стрелком, что могла сбить белку с вершины ели или попасть в цаплю на лету. Как-то ее зоркий глаз усмотрел оленя в зарослях бывшего Грэмерси-парка, давно утратившего аккуратную железную ограду и свободно разросшегося во все стороны, буйно и неистово. Беатрис мгновенно выстрелила и ранила зверя. Стерн выстрелил следом за ней и промахнулся. Олень умчался прочь по лесу и вскоре был за пределами досягаемости. Они не без труда поспешили похожим на узкую долину участком леса, когда-то бывшим Ирвинг-плейс. В двухстах ярдах к югу от парка они опять заметили зверя. И от одного-единственного выстрела Беатрис он с шумом рухнул наземь.

— Браво, Диана! — возликовал Стерн и с воодушевлением побежал вперед. Охотничий азарт охватил его не меньше, чем в былые дни у Гудзонова залива. Каким жарким было удовольствие убивать, если это означало пищу. На бегу он извлек свой нож из кожаных ножен, которые изготовила для него Беатрис. Теперь у них было свежей оленины сколько душе угодно. Они жарили ее на раскаленных добела угольях своего очага, такую сочную и ароматную, что словами не описать. Немало мяса они закоптили и засолили на будущее. Шкуру Стерн решил выдубить, используя кору ивы и яму с водой, вырытую близ родника. Он также добавил туда коры дуба, чернильных орешков и побегов сумака.

— Полагаю, эксперимент удастся, — заметил он, погружая в яму шкуру и придавливая ее камнями. — Это как общие предписания давным-давно сгинувших докторов: всего понемногу, и так или иначе совершится желаемое действие.

Огромное многообразие задач, возложенных на него ныне, начало уже не на шутку испытывать его изобретательность. Несмотря на богатство своих практических знаний и отработанные умения, он поразился, какие огромные требования предъявляет самая простая человеческая жизнь. Теперь им с Беатрис приходилось обходиться без общественного сотрудничества, которое прежде казалось само собой разумеющимся. Изменение условий начало менять представления Стерна почти обо всем. До него теперь полностью дошел смысл пословицы «Один в поле не воин». Он на своей шкуре ощутил, что мир был таким, каким был, вследствие сложной системы взаимных отношений и взаимной зависимости огромных количеств людей. Он стал видеть исчезнувшие социальные проблемы в их истинном свете теперь, когда все, чему требовалось противостоять, было неразумным и всепоглощающим доминированием природы. И это принесло гигантскую пользу инженеру. Твердый индивидуализм, в основе своей анархический, которому он с гордостью следовал тысячу лет назад, стал мишенью для сокрушительных ударов с самых первых дней их новой жизни вне общества. Но ни у него, ни у его спутницы не было особенно времени для отрешенных размышлений. Каждый миг требовалось срочно решить какую-то задачу, и каждый день казался насыщенней делами, чем предыдущий. Однако за едой или вечерами, когда они сидели рядышком при свете лампы в обжитой ими конторе, оба находили удовольствие в сумбурных гаданиях о том да о сем. Они часто обсуждали катастрофу и свое спасение. Стерну пришли на ум кое-какие опыты профессора Рауля Пикте с животными, француз на долгие периоды погружал их в анабиоз внезапным замораживанием. Кажется, здесь угадывался ответ на вопрос, как они избежали смерти в ходе столь многих зим, с тех пор как их охватила спячка. Они пытались вообразить себе и картины, последовавшие за катастрофой, ужас давно миновавшего дня и медленное необратимое разрушение памятников рода людского. Часто разговоры при сиянии каменного очага затягивались за полночь, и они касались великого множества сторон предмета. Стерну эти часы представлялись счастливейшими в жизни. Ибо он и эта прекрасная женщина в такие часы становились близки как никогда, это волновало, завораживало, и Стерн мало-по-малу стал чувствовать, что любовь, зародившаяся в глубине его сердца, не осталась без взаимности. Но пока Стерн сдерживался и не заговаривал в открытую о своих чувствах. Он понимал, что это немедленно все изменит, а их постоянно ждала срочная работа.

— У меня нет сомнений, — промолвил он как-то, когда они сидели и беседовали, — что мы с вами последние представители человечества, я имею в виду цивилизованного, оставшиеся где-либо в мире. Если бы уцелел кто-то еще, где-нибудь в Чикаго или Сан-Франциско, Лондоне, Париже или Гонконге, они сделали бы уже какую-нибудь ощутимую попытку связаться с Нью-Йорком. Этот город, ведущий центр финансового и промышленного мира, был бы их первой целью.

— Но предположим, — заметила она, — что были и другие, совсем немногие, здесь и там, и они лишь недавно пробудились, как мы. Разве они смогли бы успеть так быстро дать нам о себе знать?

Он с сомнением покачал головой.

— Может быть, где-то есть кто-то другой, — медленно ответил он, — но, в любом случае, в этой части света нет никого. Нет, никого нет в этом отдельном Эдеме, кроме вас и меня. Как бы там ни было, а я Адам. Вы, разумеется, Ева. А древо? Мы его не нашли. Пока.

Она быстро и ошеломленно взглянула на него. Затем уронила голову, чтобы он не мог видеть ее глаза. Но на ее щеке, шее и висках, там, куда отлетели великолепные густые волосы, он увидел приливающую краску. На некоторое время он забыл о трубке. Он глядел на Беатрис со странным блеском в глазах. И некоторое время ни слова не было сказано между ними. Но мысли…

Глава 13. Великий опыт

МЫСЛЬ О ТОМ, что могут быть и другие им подобные в отдаленных уголках земли, не покидала ум Беатрис. На следующий день она опять завела об этом беседу со своим спутником.

— А что, если в мире есть еще несколько горсточек таких, как мы, может, несколько сотен, рассеянных тут и там? — рассуждала она. — Они могли проснуться один за другим лишь для того, чтобы умереть, ибо оказались в куда менее благоприятных условиях, чем довелось нам с вами? Может, тысячи лежали в спячке, как и мы, а проснувшись, стали голодать, пока не умерли?

— Трудно сказать, — взвешенно ответил он. — Вне сомнений, такое не исключается. Кто-то мог избежать великой погибели на большой высоте. Скажем, на Эйфелевой башне. Или где-нибудь в горах. На плато. Самое большее, что мы можем сейчас, это предполагать такую вероятность. И…

— Но если где-то еще есть люди, — в нетерпении перебила она с озарившимися надеждой глазами, — разве нет способа войти с ними в контакт? Почему мы не пытаемся? А что, если только один или два в каждой стране уцелели, если бы мы все могли объединиться и образовать общую колонию… Как вы думаете?

— Вы имеете в виду, что разные языки, искусства и прочее может пока еще быть не утрачено? Колония могла бы расти и процветать, человечество вновь овладело бы Землей и стало на ней господствовать через несколько десятилетий? Да, конечно. Но даже если больше никого и нет, у нас нет причин отчаиваться. Об этом, впрочем, мы пока говорить не станем.

— Но почему бы нам не попытаться что-то установить? — настаивала она. — Если есть хотя бы ничтожный шанс…

— Черт возьми, я попробую! — вскричал инженер, захваченный новой мыслью, загоревшийся новой целью. — Как? Пока не знаю, но посмотрим. Скоро способ найдется, если только я буду об этом думать.

В тот же день он отправился по Бродвею мимо медной лавки к развалинам телеграфа напротив Флэтриона. Внутрь он проник не без трудностей. Горестное зрелище являл собой этот некогда оживленный узел нервной системы страны. Скамьи и прилавки исчезли полностью, инструменты были разрушены коррозией до неузнаваемости, все в отвратительном беспорядке. Но в заднем помещении Стерн нашел большое количество медной проволоки. Деревянные катушки, на которые она была намотана, пропали, но сами мотки сохранились.

— Прекрасно! — воскликнул исследователь, подобрав несколько мотков. — Как только я доставлю их в Метрополитен, думаю, первый шаг к цели будет сделан.