Эликсир ненависти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Тотор! — прокричал он, делая шаг вперед. И с угрозой поднял кулак.

— Дорогой дядя, примите со всей моей признательностью! — выкрикнул мальчик неестественным пронзительным голосом. А затем, прежде чем Иль Веккьо удалось пошевелиться, выйдя из оцепенения, отвел руку. Натянулась тетива. Дзынь. Стрела понеслась вперед, точно мелькнуло пятнышко света. Иль Веккьо взмахнул руками. Его неистовый вопль поглотили бульканье и хрип. Сталь поразила его прямо в горло, и кровь хлынула вниз на одежду, густая малиновая пена выступила на губах и запятнала бороду патриарха — следствие смертельной раны. Хватая руками воздух, старик попятился. Под руку попался сосновый ствол, держась за него, старик оперся спиной и выпрямился, он силился что-то сказать, но тщетно, голос не слушался, так и не прозвучала ни пустая угроза, ни мольба.

А Деннисон спокойно и уверенно достал новую стрелу из колчана и опять наложил ее на ременную тетиву.

— Думаю, — произнес он, — что вы последний раз солгали мне, дорогой дядя. Честно говоря, я прекрасно знаю, кто я. Меня зовут Гренвилл Деннисон, я доктор медицины, и любое событие с тех пор, как я прибыл сюда, четко зафиксировано в моей памяти. А дальше позвольте мне сказать, что вы ошибались, когда говорили, что здесь не конец мира. Конец. Для вас. И это его сейчас ускорит.

Опять гудение и скорый полет стрелы.

Бессловесный стон сорвался с губ старика. Он осел, его спину по-прежнему поддерживал ствол большой сосны. Широкополая соломенная шляпа свалилась. Стрела глубоко вошла ему в правое плечо. Ярко оперенный хвост дрожал на солнце.

— Да, хороший выстрел. Я целился в вырез на твоем лацкане, — невозмутимо заметил Деннисон. — С такого расстояния я просто не мог промахнуться. Мне нравится наблюдать результаты. Как и тебе. У меня тоже научный склад ума. Ты наблюдал мои симптомы. Теперь я твои. Все честно. А вот еще!

Третья стрела поразила умирающего в грудь слева. Он воспротивился на миг и попытался двинуться к Деннисону. Но еще один выстрел, задев ему череп, оглушил и опрокинул его в высокие закивавшие травы.

— Четыре, — произнес Деннисон. — Осталось восемь стрел, не так ли? — Голос его стал совсем спокоен и подобен холодной натянутой проволоке. — Еще восемь, если ты столько протянешь. Пожалуйста, сядь, дорогой дядя. То, как ты валяешься, не годится для такого стрелка, как я. Дрянная мишень. — И он подождал. Иль Веккьо, извиваясь, поднял руку в мольбе о милосердии. В этот миг Деннисон опять выстрелил. Рука упала, пронзенная оперенной стрелой.

— Пять. И пока ни одного промаха. Видишь, что дает долгая тренировка? Я и впрямь должен поблагодарить тебя за подарок на день рождения. Великолепный дар. Лучше не придумаешь.

Но теперь израненный ученый неподвижно, истекая кровью, лежал в траве. Деннисон в нетерпении ждал.

— Так скоро? — спросил он. — Не пойдет. Ты мучил меня шесть или семь месяцев. А я могу отплатить лишь несколькими минутами? Ну, ну, дядя, встань. Отдай мне положенное.

Ни движения. Ни признака, что жертва еще держится за жизнь. С возгласом досады Гренвилль Деннисон подошел к павшему. Толкнул его ногой. Никакого отклика. Патриарх лежал на спине, весь в красных пятнах, и с трудом, но дышал. В горле у него булькало, и короткие выдохи слетали с губ. В запавших глазах еще поблескивала жизнь, угасающая, но пока не покинувшая тело.

— Вся твоя наука и все твои невероятные знания теперь тебе не помогут. Вот ты лежишь, подобно самым невежественным крестьянам, и умираешь. Слушай, слушай меня! Ты еще в сознании, хотя и не можешь говорить! Бессловесный, беспомощный, умирающий, ты еще можешь несколько минут слушать меня и понимать.

Он помедлил, задумчиво оглядывая несчастного у своих ног, затем не спеша продолжил:

— Старик, в твоих неестественных отвратительных опытах, в твоих поисках непостижимого и запрещенного ты нарушил равно законы людские и законы природы. Убийство все эти годы было для тебя ничто. Для того, чтобы извлечь сокровеннейшие секреты жизни из их загадочного убежища и произвести свой дьявольский Алкагест, ты использовал мужчин, женщин и детей, безжалостно, просто как сырье. Их кровь и жизнь, их дыхание, вся их боль и страх были ничем для тебя, ничем, лишь множеством ингредиентов, нужных для твоего главного преступного деяния, венца всемирного бесстыдства! Ты с холодной головой вел записи своих чудовищных злодеяний. Записи! Да, я знаю, я понимаю. Хотя мне не удалось расшифровать твои хитрые иероглифы, я все-таки угадал их общий смысл. Ты сохранил истерзанные тела, пометив их этикетками и описав, точно экспонаты в музее. И держал их там, где, как ты верил в своем безумии, никто их не найдет. Но я нашел их, и я знаю. Смотри, видишь, что это, старик? — Он извлек из кармана коробочку, где так долго хранил в тайне металлические таблички, снятые с гробов в пещере. Открыл, достал их и поднес к стекленеющим глазам умирающего патриарха.

— Смотри! — вскричал он. — Твои грехи обнаружены!

Даже на пороге смерти Иль Веккьо понял. Его глаза стали более осмысленными. Он попытался подняться, и ему удалось, воззвав к оставшимся у него силам, оторвать от земли верхнюю часть корпуса. Он опирался на простреленную руку. Вторую, исступленно дрожащую, он простер в мольбе о молчании. Деннисон только улыбнулся и убрал коробочку с табличками обратно в карман.

— Как ты видишь, я знаю все, — с презрением проронил он. — И более того, я сужу тебя справедливо. Зло, которое я причинил тебе, не было злом; ты лишился плодов вампиризма и нечестивых убийств. Но если даже это и было проступком, я уже заплатил за него сполна. Заплатил невыразимым горем, капля за каплей. Итак, Веккьо, твое время истекает, пора уплатить по всем счетам, пора воздать тебе все за невероятную сумму ужасов, которые ты принес. Ты предан в мои руки. Ты превратил мое тело в тело ребенка, но мой мозг, мой интеллект изменить не смог и не смог покорить. Разве я плохо сыграл свою роль? Разве не ловко я тебя провел, дядя?

Старик тщетно боролся за то, чтобы произнести хотя бы слово. Но наружу вырвался только хрип. Деннисон громогласно рассмеялся.

— Хорошо сказано! — вскричал он. — Каким красноречивым ты стал! Восхитительно. В самом деле, если бы только волею Божией все твои жертвы могли услышать и увидеть тебя теперь! Слушай дальше, я скоро кончу эту речь. Ничто и никогда не имело для тебя значения, кроме твоих гнусных исследований и зловещих записей. Ничто никогда не останавливало тебя, ничто не было свято. Ради своего эликсира и ради того, чтобы наблюдать его действие на мне, ты принес в жертву жизнь, любовь и счастье доброй, чистой, невинной девушки. Ты обрек на мучения свою племянницу Стасию, женщину, которую я боготворил. Ты дал ей любовь, которую сам же грубо отнял. И с какой целью? Эксперимент. Ты играл и жизнью, и самым священным из чувств, связывающим двоих. Эксперимент. Из этой девушки ты сделал игрушку, мимолетную забаву. Из меня тоже. Эксперимент. Ничто не свято для тебя. Все на свете для тебя игрушки, даже неизменные законы природы и вселенной. А теперь я играю с тобой, Иль Веккьо, и теперь от моей руки ты сгинешь при посредничестве всего-навсего детской игрушки.

Он отступил и одну за другой пустил свои острые стрелы в корчащееся содрогающееся тело. И продолжал стрельбу даже после того, как Иль Веккьо простерся неподвижно, перестав дышать. Бледное и напряженное лицо Деннисона отражало горение души внутри него. Души взрослого мужчины в маленьком детском теле. И на его губах застыла улыбка. Последняя стрела, стремительно мелькнув, пронзила уже остановившееся сердце Иль Веккьо. Бросив последний взгляд на белое, запятнанное кровью лицо, на помутневшие глаза, которые, ибо веки остались поднятыми, смотрели, не видя, в глубины летнего неба с кудрявящимся облаками над горой, Деннисон отвернулся. Он погладил ясеневый лук и пылко его поцеловал.

— Ты мне хорошо послужил, — сказал он и уронил лук в траву. Смеясь, он расстегнул пояс и бросил колчан. — Теперь почти все сделано, — добавил он. — Конец. И Мир. Они почти мои.

И больше ни разу не взглянув на того, кто зловеще и тихо лежал в этом освещенном солнцем лесу, он направился обратно к дому.

Глава 26. Кончено

ОН ВЕРНУЛСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМ Марианеллой, единственной, кто был дома. Спокойно, без колебаний, как человек, который давно обдумал свои действия, он вступил в кабинет. Снял с книжной полки переплетенный в черное том с записями. На столе лежали бумаги с разрозненными заметками. Их он тоже подобрал. Все это побросал в камин. А сверху плеснул масла из лампы. Миг спустя поднес спичку. Взревело пламя, и все итоги многих лет нечестивых деяний стали гибнуть. Деннисон задумчиво наблюдал, пока над сморщенными и хрупкими черными клочьями не взлетели последние искры. И тогда вернулся к столу. Сел. Пером вывел слова прощания, объяснения и благословения для Стасии. Запечатал письмо, вывел сверху ее имя и оставил на видном месте.

— Консуматум эст, — пошептал он, вложив в эту жуткую цитату благоговейное чувство. — Кончено. — И поцеловал письмо, добавив: — Прощай.

Затем тихо, со странным для такого маленького существа достоинством, покинул дом и направился по длинной тропе среди роз к террасе над пропастью. Он только один раз остановился: у розового куста, где в тот первый вечер их признания во взаимной любви они со Стасией поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Розы были кроваво-красными, они пылали, точно раны, в темно-зеленой листве. Деннисон сорвал одну. Поднес к губам. Затем, с розой в руке, двинулся дальше. Свернул в сторону на не огражденный край пропасти. Улыбаясь и не оглядываясь назад, задержался на мгновение. Только на мгновение. Затем прыгнул. Море, праматерь всего живого, с радостью приняло его и даровало вечный мир.

Нынче ничьих голосов не слышно в обнесенной стенами усадьбе на горе Сен Клер. Она покинута, разрушается, оливы и апельсины с боем отступают перед соснами. Ноготки и розы все больше теряются в сорняках. Трава пучками растет на дорожках, и даже пустила корни на каменных ступенях широкого разваливающегося крыльца. Старый дом стоит в запустении, никто не поселился в нем, его считают проклятым и боятся по всей округе. Мало-помалу обваливаются венцы каминных труб. Со стен, по которым разросся, цепляясь за что только можно, неухоженный плющ, неровными уродливыми кусками падает штукатурка. На развалинах беседки буйствует одичавшая глициния. Природа восстанавливает свою власть по всему этому месту, скрывая следы деяний рук человеческих, смягчая своей красотой утрату многого, что могло быть и чего не могло.

В Тарасконе, принятая родными, простыми и добрыми людьми, которые сострадают, но не понимают, и ныне живет седая, согбенная и несчастная женщина. Ее называют Стасия. На ее пустом лице, где навеки угас свет разума и души, что-то все еще напоминает, как она когда-то была прекрасна. Она ни с кем не разговаривает, если только родные первые не обращаются к ней. Живая, но все равно что мертвая, безобидная, дряхлая, она весь день сидит в праздности у широкого окна, наблюдая, как тени ползут по стенам Шато де Рен, сосредоточив взгляд на Бокере или, уронив глаза к медленным водам темной Роны, вечно и неизменно движущимся к великому и древнему морю в белопенных гребнях.