Эликсир ненависти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Возвращайтесь к себе, месье.

— Как? Но я хотел бы прогуляться!

— Возвращайтесь.

— Э… вы… да что это значит? — воскликнул Деннисон, с трудом сдерживая новую вспышку ярости. — На каком основании?

— Он приказал.

— Вы имеете в виду, мне запрещено спускаться? Или выйти в сад? Или… еще что? — страсть прорвалась в его голос.

— Не могу сказать, месье. Вы должны вернуться.

— Да, прямо сейчас! — завопил американец, слепой от багровой ярости. — Ах вы, цербер! Уселись тут и командуете! Посмотрим! — И он опять принялся спускаться с потемневшим от гнева лицом, сжатыми кулаками и тяжело вздымающейся грудной клеткой. Ломбардец поднялся ему навстречу.

— Назад! — свирепо рявкнул он. Никакого больше подобия приличий, никакого «месье». Откровенный и грубый приказ, и отдавала его тупая зверюга утонченному и развитому, сведущему в науке жителю Нью-Йорка. На безумие, охватившее мозг Деннисона, это подействовало, как подлитое в огонь масло. Что осталось теперь от его замыслов насчет дипломатии, хитрости и ловкости? Задетый больше, чем он мог вынести, не в состоянии больше терпеть все эти оскорбления, притеснения и ужасы, Деннисон бросился на мучителя.

— Получай! — заорал он, перепрыгнув несколько последних ступенек и нацелив удар в грубое лицо на бычьей шее. Ломбардец с поразительным проворством уклонился. А затем мгновенно произвел захват. Кряхтя, весь напрягшись, задержав дыхание, Деннисон сопротивлялся. Но он с его ныне убавившимися силами не мог тягаться с этой гориллой-служителем и внезапно сник. Еще миг спустя он лежал на плиточном полу, а ломбардец сидел на его вздымающейся груди. Деннисон еще барахтался, но тщетно. Здоровенное создание без труда удерживало его в стальной хватке, пока, вконец изнуренный, Деннисон не затих. Затем, достав из кармана длинную пеньковую веревку, ломбардец принялся вязать свою жертву. Американец вновь принялся бороться, извиваться, браниться с пеной у рта, безумно и отчаянно. Ломбардец методично, медленно и уверенно одолел его. Вскоре, надежно связанного по рукам и ногам, служитель понес его в кабинет. Деннисон, в котором опять пробудилась гордость, удержался от дальнейших речей, просьб, угроз или обвинений. Расширив глаза, тяжело дыша, глубоко сокрушенный, он всего лишь ждал своей участи. «Если бы он просто убил меня… Это все, на что я вправе надеяться, — думал он, чувствуя, что его сердце подобно изъеденной червями сердцевине дерева. — Смерть, скоро ли я ее дождусь?»

К своему удивлению, он увидел, что ведущая в лабораторию внутренняя дверь открыта, и вакуумная панель наполняет это отвратительное место сиянием. Двигаясь как тот, кто получил четкие указания и знает, что ему надлежит делать, ломбардец внес Деннисона внутрь. В дальнем конце, почти напротив высокого шкафа, маскировавшего тайный вход в пещеры, стояла стальная клетка с прутьями, плотно покрытыми чем-то мягким. Она была около двенадцати футов в длину, восьми в ширину и семи в высоту. Ее пол, лежащий непосредственно на плитках, был из крепких дубовых досок и усеян тростником. Дверь с чудовищным висячим замком стояла открытая. Поняв, для чего предназначено это зловещее сооружение, Деннисон весь побелел в отвращении и бессильном гневе, ему сделалось до предела тошно. И все-таки он не проронил ни слова. Он отдавал себе отчет, что сопротивляться теперь означало бы новое унижение и боль. Так что он закрыл глаза и предоставил свершаться неизбежному. Даже после того, как ломбардец положил его на тростник, разрезал путы и, выйдя, тщательно запер на замок это мерзопакостное узилище, американец не издал ни звука и не сделал ни движения. Он лежал на месте, задыхаясь от гнева и обиды с готовым разорваться сердцем. Так в зловещей тишине прошло некоторое время. Затем раздался голос:

— Вот видите, мой друг? Видите, к чему вы меня вынудили? Что мне пришлось сделать, чтобы уберечь вас от ваших собственных самоубийственных побуждений? От вас самого?

Деннисон, ввергнутый в дрожь отвращения, открыл глаза. Перед клеткой стоял Иль Веккьо в шлепанцах, одетый по-домашнему, с авторучкой и блокнотом и самой насмешливой из своих улыбок. Американец, зарывшись лицом в грубые тростники, закрыл оба уха ладонями. Лишь конвульсивные подергиванья тела выдавали его страдания. Иль Веккьо, больше не улыбаясь, со звериным блеском в глазах, писал некоторое время, а затем повернулся и покинул лабораторию. Позади него лязгнула, захлопываясь, тяжелая дверь. Два или три раза прощелкал кодовый замок. Деннисон был покинут в безмолвии и во мраке. Во мраке внешнем и во мраке души.

Глава 23. Тотор и подарок на день рождения

ЗИМА, КРАТКАЯ ЭЛИЗИЙСКАЯ зима Ривьеры, почти неуловимо сменилась весной, и теперь, если бы вы с некоей тайной точки обзора наблюдали за тем, как течет жизнь в обнесенном стенами имении на горе Сен Клер, вы бы заметили, что в этом необычном доме появился кто-то новый. Высокий и сильный молодой мужчина не работал больше среди садовых деревьев с Иль Веккьо и ломбардцем, равно как и со Стастией, необычно побледневшей и осунувшейся, он не прогуливался по дорожкам среди роз и не сидел в раздумье с книгой и трубкой в переменчивой тени и золотых проблесках, падавших сквозь виноградные листья на террасу над морем. Нет, этот мужчина не показывался, он исчез, его больше не существовало. Но не нашлось бы такого среди мертвых. Он не существовал ни как мертвый, ни как живой. Самое странное развитие событий, засвидетельствованное с тех пор, как начался отсчет времени, с тех пор, как человек отделился от мира зверья и судьба дала звонок к поднятию занавеса и началу долгой, полной горестных страстей драмы всех эпох, происходило на мировой сцене. Деннисон был теперь не жив и не мертв, как человек среди людей. Однако еще жило тело, некогда принадлежавшее ему. По усадьбе Иль Веккьо безвольно и праздно слонялся мальчик лет десяти-двенадцати, одинокий, пугливый и трепетный, с большими глазами, странно и неестественно глядевшими с горестного лица, точно у маленького старичка, утратившего интерес к жизни. Если бы не цвет этих глаз и волос (ставших, впрочем, ощутимо светлее), а также формы ушей, которая у человека не меняется от рождения до смерти, вы не сообразили бы, откуда взялась эта карикатура на детство. И все-таки это был Гренвиль Деннисон, прославленный американский врач, хирург, который менее семи месяцев назад в горести, превозмогая старческую слабость, взобрался по прямой дороге к уединенному обиталищу Иль Веккьо.

Если самый буйный вымысел порой принимается как должное, никогда не существовавшие страны и самые невероятные приключения встречают терпимое к себе отношение, то строгое повествование о строго научном факте, поддающемся разнообразным проверкам, подкрепленном множеством доказательств, порой возбуждает активное недовольство. Как я прекрасно догадываюсь, здесь возможен как раз такой случай. Известное число в целом разумных людей лишь по той причине, что явление для них ново и непривычно и кажется вызовом тому, что принято считать законами природы, станет настойчиво утверждать, что этого не может быть. И все же, несмотря на любые такие ребяческие доводы, я вновь заявляю о простом факте. Через семь месяцев после того, как Деннисон отнял у Иль Веккьо Алкагест, и через четыре после того, как вернулся после тщетной попытки получить помощь в Альфоре, он убавил в росте до четырех футов и шести с половиной дюймов, а в весе до шестидесяти семи фунтов. Неделю за неделей, день за днем Алкагест все еще действовал на него. И он оставил всякие попытки бунта, привыкнув, казалось, с пассивному приятию жизни, как она течет, не помышляя более о родной стране, вспоминая мало, если вообще что-либо, по оценке Иль Веккьо, о том, что произошло, любопытное создание, не мужчина и не мальчик, но обладающий свойствами обоих.

Майское солнце ярко светило ему однажды утром, когда с безразличием держа в руке красно-синий прямоугольник воздушного змея, он шагал по гравийной тропе к беседке над скалой. Там, улегшись в углу, он стал рассматривать всякую всячину, которую за несколько минувших недель наприобретал для него Иль Веккьо: карту Европы из отдельных фрагментов, миниатюрную железную дорогу с рельсами, семафорами, вагонами и машинами, модель аэроплана и еще несколько предметов, которые старик выбрал с помощью Стасии, пребывающей в непрестанном горе. Глядя на них, Деннисон искривил губы в откровенном презрении. Безразличные до того глаза озарила вспышка ненависти. Он отбросил прочь змея, как если бы прикосновение к тому жгло. И воскликнул: «Фу!» Ногой отпихнул другие игрушки. Ему вдруг захотелось растоптать их, разломать на кусочки и побросать через перила в море далеко внизу, но он удержался.

— Нет, нет, нельзя, — произнес он очень медленно. — Так не пойдет. Надо продолжать прикидываться, пока… пока что? О, Отец Небесный, как же все это кончится?

В ужасе он стал озираться безумными глазами. Сжался, точно почуяв незримого врага. «Орля не такая уж и выдумка, в конце концов», — простонал он.

С мгновение он стоял, погруженный в глухое отчаяние и страх. Затем гнев возобновился. «Фу, вот дурак! — прошипел он. — Он думает, будто такими средствами можно добиться, чтобы я был доволен. Все равно как осужденному убийце дают дешевую сигару в утро казни! О, если бы только это кончилось! Если бы не продолжалось день за днем… Можно поверить!» Слезы появились в его глазах и заблестели в свете ясного утра. Он с содроганием отвернулся. Его взгляд упал на книгу, лежащую на скамье, на открытую книгу с заманчивой картинкой: воздушный шар летит в кучевых облаках над бурным океаном. «Жюль Верн. Для меня», — пробормотал он с неимоверной горечью. — «Для меня, Гренвиля Деннисона, доктора медицины, члена-корреспондента! Идиот! Да он рехнулся! Игрушки, карманные деньги, пять франков в неделю на сласти и прочую чушь. Да еще и Жюль Верн!» Сжав мальчишеские кулаки, он выпрямился на миг, оцепенев от ненависти и безмерного отвращения. Затем начал расхаживать по беседке. «Или я схожу с ума? — спросил он себя. — И чем все кончится? Орля настигнет меня, и я закончу во мраке безумия?» До странного несообразные мысли теснились в лихорадящем мозгу, этой жуткой аномалии, мозгу мужчины в черепе мальчика. Он вспоминал свой кабинет в Нью-Йорке, помощника, столь бесцеремонно им покинутого, всех пациентов, которые нуждались в нем и которых он бросил, устремившись за океан, как одержимый. Затем лицо матери, давно умершей. Как он ей завидовал. Оно вспыхнуло перед ним, точно на экране. И вдруг ни с того ни с сего в следующий миг увидел, как спорит на вокзале в Лионе с носильщиком-французом из-за своего обширного багажа. А затем мысль о Стасии. И ее он изгнал с воплем раненого зверя. «Нет, нет, — прошептал он. — Нельзя на этом сосредотачиваться. Это навлекает безумие. А мне нужен мой разум, ясный и свободный, для того, что мне еще предстоит совершить. Быть возвращенным из старости к расцвету сил, вновь любить, и испытать, как любовь обращается в прах у самых моих губ…»

Полурастворенный в золотом сиянии огромный свод небес одарял чудесами эту ласковую землю, но мальчик Деннисон ничего не замечал. Рощи деревьев, розовые кусты и многоцветные партеры уже не производили на него впечатления. Тепло и ароматы этого дивного места, запах больших пурпурных фиалок вдоль осыпающегося гребня скалы, зов кукушки в кустарнике, рассыпчатый щебет на деревьях, восхитительные тона опрокинутой чаши небес, преходящие у дальнего горизонта в более глубокие оттенки моря, обернулись для него насмешкой. То, что было раем для целого света, что дарило любому чувству и способности безмерное блаженство, вызывало теперь в его пораженном страхом уме и гибнущей душе только отвращение уже самой своей насыщенностью. «О, скорее бы умереть!» — Стонал он. — «Если бы я только решился со всем покончить! Петля, пуля, топор, пламя костра, если к ним в придачу даруются отвага и твердость, те, что я потерял, насколько это предпочтительней! Но Веккьо, этот воплощенный дьявол, лишил меня силы и телесной, и духовной, он поглотил ее. Он отнимет и жизнь. А мой разум он тоже присвоит?»

Несчастный стиснул руки в приступе отчаяния. Он сказал правду. Продолжительное действие эликсира, мучения при виде того, как он периодически умаляется и слабеет, обращение с ним старого ученого привели к тому, что он сломался. Он на каждом шагу чувствовал над собой власть Иль Веккьо. Образовался порочный круг. Пока Иль Веккьо жив и желает, чтобы жил и Деннисон, несчастный более не смел пытаться лишить себя жизни, и ему не доставало храбрости, как домашней собаке, даже если ее обижают, способствовать смерти Иль Веккьо. И вот, непрестанно в отчаянии и страданиях, но тщательно это скрывая, он ждал. Гадания о будущем были главным источником его мук. Каков будет конец? Тот, что для старого итальянца представит собой вершину долгой череды интересных для наблюдения явлений. Это более чего угодно вызывало у мальчика содрогания. Представьте себе в лаборатории морскую свинку, наделенную человеческим сознанием. Постарайтесь представить. И попробуйте проникнуться чувствами, которые испытывает это существо, лишенное возможности сопротивляться, когда ему регулярно делают инъекции бацилл столбняка или вируса водобоязни. Тогда, возможно, вы получите какое-то подобие картины жизни Деннисона в течение недель и месяцев в неволе на горе Сен Клер. То, что он один из всех пятнадцати сотен миллионов людей на земле обречен на такую участь, наполняло его неистовым гневом. Мысль, что он все больше делается ребенком, а там дойдет и до стадии беспомощного младенца, которого носит на руках няня, доводила его почти до безумия. Но хуже всего был все повторяющийся вопрос: «А мой разум тоже в конце концов поддастся и убудет сообразно убыванию тела? Или я, шевеля ручонками и ножонками в колыбели, сохраню умственное развитие, знания и память взрослого мужчины?» Оба варианта этой кошмарной перспективы не давали ему покоя ни ночью, ни днем. Крепкий телом, исключительно здоровый в силу действия адского зелья, но лицо, пусть ставшее мальчишеским, отражало всякий раз, когда он оставался один, самые отчаянные страдания души. И этот вопрос опять зазвучал в сознании, когда он ходил по террасе.

— Разве я не могу анализировать происходящее? — воскликнул он, остановившись на миг и собравшись с мыслями. — Ситуация такова. До сих пор я не нахожу, чтобы мое ментальное развитие пошло назад. Мои утраты в области психики до сих пор касались только воли, но нисколько разума. Все мои запасы знаний, мой опыт, моя речь, несмотря на усилия Иль Веккьо, мое восприятие и мои логические навыки не кажутся затронутыми. Мозговые центры, где локализовано все, что связано с моими занятиями наукой, похоже, избежали процесса омоложения. Но что дальше? Что случится при следующем кризисе? Я этого не знаю. Все, что я знаю, это что в некий миг, на некоей стадии моей инволюции, непременно грянет перемена. Перемена эта и будет концом.

Он опять стал возбужденно расхаживать по беседке. Он с горечью думал о попытках Иль Веккьо ослабить его интеллект. О кампании с целью заставить его забыть английский язык и собственное имя (Этой кампании он противостоял, вслух говоря по-английски наедине с собой). Об усилиях с целью заинтересовать его игрушками и прочей ерундой; о том, как его лишили взрослых книг и подсовывали одну беллетристику для юношества; о тележке с пони, которую для него купили; о детской спальне с маленькой кроватью и соответствующей обстановкой, приготовленных для него; о тысяче и одной выдумке, дабы повернуть его умственное развитие. И, несмотря на всю свою боль, он улыбнулся, пусть горестно. «Да, — сказал он себе. — И я шел ему навстречу во всех этих случаях. Сопротивляться бесполезно. Лучше подчиняться и ждать. Кто знает, может, мне еще представится случай освободиться. Иль Веккьо и теперь верит, что именно он подумал обо всех этих вещах. Но не знает, как ловко и незаметно подбрасывались предложения, усваиваемые его стариковским мозгом, вследствие чего у меня появились и пони, и эта комната, и игрушечная железная дорога, и змей. О, эта тайная битва мозга с мозгом! Противостояние еще не кончено!» Он помедлил, глубоко вздохнул и перешагнул через перила на высоте тысячи футов над морем. Он воззрился вниз страстным и жгучим взглядом.

— Если бы я только осмелился! — прошептал он. На миг, крепко держась обеими руками, он ощутил головокружение. Теперь ему казалось невероятным, что он когда-то спускался по узкой, крутой и неровной тропе в скалах, почти нереальным, как и подземные ходы, склеп и восемнадцать гробов. Не привиделось ли ему все это?

Деннисон пошарил в кармане и нащупал небольшую коробочку. Иль Веккьо считал, что в ней лежат камушки и прочие детские находки. Но Деннисон держал внутри металлические таблички, которые снял с тех самых гробов. И несмотря даже на это, он не мог вернуть тем воспоминаниям ощущение реальности. Он опять уставился вниз. Прибой, надвигаясь, беззаботно пенился у основания скалы. Пена взлетала брызгами, затем отступала и возвращалась в уходящую назад волну с шипящим эхом. Мерно дыша, море снова и снова бросалось на вулканические скалы в жажде неведомо чего. «Тысяча футов, — думал он. — Выше Эйфелевой башни. Я даже не почувствую, как коснусь воды. Все кончится раньше. И никакой боли, разве, может быть, краткое удушье, крутое переворачиванье в воздухе несколько раз, исступленная борьба, остановка дыхания, затем потеря сознания и конец всему! Менее чем в семь секунд все кончится. Семь секунд!»

Он достал часы, почти единственную принадлежность взрослого, которую оставил ему Иль Веккьо, и поглядел на них. Да, он все верно рассчитал. Он вновь провернул в уме свое вычисление: формула падения тел, шестнадцать с половиной футов в первую секунду, тридцать три во вторую, и так далее. Семь секунд! Он наблюдал, как дергается на циферблате часов маленькая стрелка. Стал считать. Как быстро летит время. Когда-нибудь он решится на прыжок, а затем всего десять ударов сердца, и все перестанет для него существовать. Навсегда, навсегда, и никакого конца!

И все-таки, сейчас он отпрянул. Старик хорошо понимал, насколько лишилась храбрости его жертва. Патриарх вытягивал эту храбрость, как вампир, и подрывал ее. Мальчик-мужчина, повергнутый в ужас одной мыслью о таком действии, вернулся за перила и попятился. Он слабо улыбнулся. Затем, в жажде отвлечь исстрадавшийся разум от страшных мыслей, огляделся.

— А, знаю, чем заняться теперь! — воскликнул он с горестным облегчением.

Он вгляделся через виноград. Никого поблизости, никто не обращает на него внимания. Его лицо стало живым и сосредоточенным. Он упал на колени и, пошарив под сиденьем, нашел в тайнике тонкую книгу в бурой обложке. Книга называлась «Итальянский для всех». Это, как ничто другое, свидетельствовало о произошедшей в нем перемене. Там, где взрослый замыслил бы убийство, мальчик предавался пустым фантазиям. Он уселся с книгой, радостно отыскал отмеченное место и приступил к занятиям. Он бормотал себе под нос слова и фразы. Строка за строкой, правило за правилом, Деннисон переварил главу о неправильных глаголах. Губы его быстро двигались. Страсть к учению овладела им. Наконец, он закрыл книгу и поднял глаза с выражением ребячьей хитрости на лице.