«Никаких „возможно“, Тим», – сказал HAL 9000.
Он в ловушке. Безнадежно и фатально. Может, и к лучшему. Он болен – это факт. Возможно, мальчики были правы, заперев его. То, что они это сделали, причиняло страшную боль – внезапный дикий поступок, превративший в издевку все годы, которые провел под его командованием сплоченный отряд. Оказавшись взаперти, Тим уже не мог им помочь. И это пугало его до глубины души.
«Ты помогал им, Тим? Неужели?»
– Заткнись, HAL, – прохрипел он, словно забитая грязью водосточная труба. – Ты мне не приятель, HAL.
«Ты становишься иррациональным, Тим. Этот разговор больше не имеет смысла. До свидания».
– Отлично. Катись. Проваливай.
Мысли Тима вернулись к скаутам. К распоясавшемуся квинтету растерянных мальчишек. Они имели хотя бы отдаленное представление о том, в какой опасности оказались? Вряд ли. Дети воспринимают страх не так, как взрослые, особенно когда речь заходит о болезнях. Их царапины заживают как по волшебству, а кашель исчезает за одну ночь. Но Тим осознавал хрупкость человеческого тела, видел, как даже самых крепких людей может засосать в яму болезни и смерти.
Не говоря уже о том, что во время своего бунта ребята касались его руками. Вдыхали воздух, который он выдыхал в порывах тошнотворного страха. Возможно, он даже плюнул в них. Господи, неужели он действительно плюнул в мальчиков?
Часть его – огромная часть – была не против остаться в шкафу. Возможно, не годится он в командиры. Его парализовал голод – это факт. Тим все время чуял доносившийся откуда-то запах сахарной ваты. Он безудержно моргал глазами. Ему постоянно слышался голос умершей шесть лет назад матери, которая звала ужинать: «Тимми, похлебка готова!»
«Есть», – произнес смешной, писклявый голосок. Это был не HAL и не тот, второй. Новый был совсем иным – хитрым и настойчивым, будто скребущиеся в голове крысята.
«Но здесь нечего съесть», – ответил он голосу.
«Всегда есть что поесть, глупый».
Крысята всё копошились и копошились, скоро они вцепятся в его мягкий мозг и процарапают кости черепа. Тим представил, как тот разбухает от живых существ, которые копошатся под скальпом и волосами. Кожа лопается с треском гнилой обивки, и оттуда выплескивается поток безволосых розовых, скользких от крови и сероватых комочков мозга крысенышей. С пронзительным писком они неуклюже скользят по его лицу, мимо немигающих глаз, натыкаясь на его губы, растянутые в пустой улыбке.
«Ладно, – ответил он надоедливому голоску. – Но что же мне съесть?
«О, что угодно, – с холодной рассудительностью сказал тот. – Любую старую вещь, какую найдешь».
Шкаф был оклеен обоями. Кто, черт возьми, оклеивает шкафы? Бумага облезала лохмотьями. Тим потянул пальцами один из завитков. Тот оторвался от стены с приятным звуком расстегивающейся молнии.
Тим положил полоску обоев на язык. Старый клей был слегка сладковатым. Тим жадно сглотнул.
«Восхитительно, – произнес голос. – Просто восхитительно. А теперь съешь еще».
Тим сделал, как велел голос.
Отрывал и ел, отрывал и ел.
Забавному голоску было легко повиноваться. Он не просил многого, а то, что просил, было несложно исполнить.
Просто есть.
И есть.
И есть.
По другую сторону двери примостилось чье-то тело. Тим облизал изрезанные бумагой губы опухшим и липким от клея языком. А затем прошептал:
– Макс? Это ты?
Молчание.
– Ньют? Эфраим?
Тихо и глумливо зазвучала песенка:
Певший затыкал пространство между дверью и полом.