– Варфоломеевская, – вздохнул я.
– Хуже… – добродушно вздохнул он.
Означенное время на АЗС ждали как официально объявленную дату всемирного Апокалипсиса. Управляющий лично проверил состояние огнетушителей и провёл дополнительный инструктаж по пользованию ими. Всем раздали дистанционные тревожные кнопки для вызова группы быстрого реагирования. Ни один проверяющий, ни один тайный покупатель, бдительно предупреждённые Коржаковым об огненных планах Рыбкина, ни разу не посетили нашу АЗС. Даже здешние нарики ходили за бензином на другую, дальнюю автозаправку. Лишь клиенты соседнего морга продолжали непоколебимо вживаться в вечность на своих лежаках.
В полночь люди Рыбкина, суетясь как мальки, сняли с петель продырявленную пулями дверь бывшей подстанции. Получив приказ выходить, бомжи, однако, не спешили.
– Бензин давай! – крикнул мне Рыбкин, впечатляюще подняв над головой легендарный «Магнум».
– Все колонки опечатаны, – сказал я. – Кто-то стуканул в прокуратуру, что мы торгуем буторенным бензином.
Мне поверили. Мы им действительно торговали.
И тогда в густую многослойную вонь Дома отдыха имени Томмазо Кампанеллы полетели дымовые шашки. Само собой, не в роли освежителя воздуха. Хлопок за хлопком. Штопором закрученные белёсые струи изо всех щелей, как щупальца, зашевелились.
Наконец бомжи оживились в своей конуре. Вроде кто-то даже заплакал. Кажется, ребёнок. Как бы там ни было, вылезали они из своего Монрепо не спеша, если не вовсе медленно, враскачку, словно бы с каким-то особым классовым достоинством. Как оказалось, просто не все были ходоки. Так что сильные тащили на себе слабых, кое-кого вовсе несли на одеялах. Кто-то полз на коленях. Видно, не нашёл в темноте свои костыли, а света от дымовых шашек немного – пых, и все.
Выходя, все они по очереди настороженно косились на заледеневшие, блескучие звезды, словно именно туда предстояла им сейчас нелёгкая дорога. Так что как бы прикидывали свои силы и возможности. Казалось, ещё минута, и они прощально затянут вразнобой ту самую «Варшавянку»…
– Вихри враждебные веют над нами…
Последней, спотыкаясь, вышла молодая пьяненькая женщина с ещё не проснувшимся ребёнком на руках, наспех замотанным в тряпье.
– Сука… – тихо сказала она нашему славному мальчику-олигарху. – Своё дитя губишь…
– Как это, Ленок?.. – выпятил губы Илья. – Так ты про выкидыш соврала тогда?
– Под твоим дурацким пистолетом и не то скажешь…
– Мальчик, девочка?..
– Крокодил! – гыкнула Ленок.
Илья судорожно, с глухим клёкотом рванул напополам майку с Иствудом, рванул свой вэдэвэшный тельник и рухнул на колени в льдистый хрусткий снег. Вовсе не по-мальчишески завыл, задрав к небу свой осетровый носик.
– Назад!!! Всех назад!!!
Его люди немедленно остановили процессию. Бомжей стали загонять в подстанцию. Они, как могли, сопротивлялись: вдруг запрут и подожгут?
Рыбкин с лицом напроказившего мальчугана подошёл к сгрудившимся бомжам и у каждого со слезами в голосе попросил прощения, некоторых пытался даже целовать и совал, совал всем деньги, отдал кому-то смартфон, стянул золотые печатки…
– Берите, все берите, братцы…
В стороне сентиментально плакали наши девчонки-операторы. Даже Коржаков уронил скупую офицерскую слезу. Лишь Андрей Арнольдович усы мял. Но все равно как-то, знаете, трагикомически…
8
К маю рядом с почти вросшей в землю подстанцией на деньги Рыбкина поднялся двухэтажный коттедж с белоснежной мраморной вывеской, дерзновенно блиставший позолотой букв, – «Город Солнца имени Томмазо Кампанеллы». Люди мальчика-олигарха вежливо переселили в него наших бомжей, предварительно отмыв и переодев их в туберкулёзном диспансере.
Однако не в коня корм оказался. В уютных комнатах с чистым бельём, кабельным телевидением, зоной бесплатного «вай-фай» и дармовым сбалансированным питанием его постояльцы впали в ступор. А когда им ещё и паспорта выдали, так они их немедленно побросали в урну у парадного крыльца и как растворились в российской безбрежности. Вместе с его некоронованным наследником.
Словно идя им навстречу, весна в этом году взяла тайм-аут. Настоящая летняя температура установилась уже в середине марта.
С теплом начались традиционные ходки моих коллег на раздольные просторы дачного огорода мамы Хозяина нашей бензозаправочной сети – аккуратно худенькой, восьмидесятилетней Элеоноры Павловны. Всю свою посудомоечную жизнь она безрадостно громыхала столовскими тарелками и гранёными стаканами. Эта безнадёга длилась до тех пор, пока её сын, бывший вор в законе, не поднялся до высот провинциального депутатства.
Какие только названия поначалу не давали бензозаправщики регулярному саду-огороду Элеоноры Павловны, разбитому на породистых воронежских чернозёмах: участок, латифундия, ранчо, фазенда, в конце концов – дача. Но прижилось, неведомо с чьей подачи, определение, исторически застолблённое ещё известным римским литератором и цензором Катоном Старшим в его новаторском произведении «De agri cultura» – вилла! Пусть и без воспетых им роскошных оливковых рощ и живописных виноградников. Главное, что у Элеоноры Павловны присутствовал основной Катоновский принцип виллы – в таком типе хозяйства должен применяться труд рабов. При этом Старший продвинуто советовал занимать рабов делом выше крыши в любой час и в любую погоду. Когда же кто из них протянет ноги или состарится, то от него желательно избавиться наряду с другими ненужными в хозяйстве вещами.
Так что Элеонора Павловна поколачивала нерадивых в сельскохозяйственном труде бензозаправщиков вполне рабовладельчески: то своей клюкой азартно достанет чью-то спину, то «пендель» с разбегу отвесит. Ещё был у нас заправщик с одним единственным зубом, да и то кривым. При обычном разговоре все от его рта со смущением отводили глаза, а как разразит этого мужика хохот, так народ тотчас врассыпную разбегается от него под разными предлогами. Как-то увидела такое патологическое ржание во всей его убогой раззявленности сама Элеонора Павловна, так тотчас своим острым кулачком с подскока этот последний зуб и вышибла. Чтобы тот не смел таким безобразием портить имидж её виллы и всей их энергетически-топливной компании «Октановый рай».