И что-то как нашло на Кирилла. Он вдруг почувствовал, что отныне не может и часа обойтись без сайта с брачными объявлениями. Он как подсел на них. Как почувствовав это, его электронная почта теперь как бочка сельдями забита предложениями идти с ним под венец. Он бегло просматривал эти послания, словно искал именно своё, именно ему адресованное, настоящее. Так длилось, пока Кирилл машинально не обратил внимание на некую Ефросинию. Вернее, на её стиль интернетовского общения: она им резко выделялась среди остальных эротически безбашенных соискательниц своей загадочной смиренностью и в то же время деятельным упорством. Само собой, она тоже не преминула продемонстрировать Кириллу своё почти красивое неформатное лицо, чем-то напомнившее ему лик Февронии с родительской иконы средневековых святых князя и княгини Муромских: узкое худощавое лицо с аккуратным подбородком, напряжённые маленькие бледные губы, и очень идущий ей римский нос с выпуклой спинкой, выдающий женщину умную и независимую.
День ото дня Ефросинья методично делилась с Кириллом своими радостными открытиями в области древнегреческой философии. Сейчас она была в стадии восторженного постижения идей Анаксагора из Клазомен. Но не забывала эта нетрадиционно красивая девушка и ранее усвоенные изящные подробности из учений Эпикура, Спинозы и Канта, особенно по части его двух самых волнующих антиномий относительно случайности существования Вселенной и непознаваемой сложности самых простых истин и явлений.
Поначалу Кирилл достаточно сдержанно, почти сурово, менторски отвечал такой разумной и интеллектуально-вдохновенной Ефросинье, но день за днём так вдруг увлёкся их перепиской, так вдруг воспрянул, что стал чуть ли не на цыпочках бережно походить к компьютеру, чтобы ответить ей или чем-то новеньким поделиться.
Одним словом, раззадорился человек. Особенно вдохновенно схлестнулись они с Ефросиньей по части крушения философии Анаксогора на почве утверждения, что Солнце не есть Бог, как всеми древними греками тогда было признано, а по сути своей обыкновенная «огненная масса или, точнее, огненный жернов». В итоге за такие безбожные рассуждения «нечестивец и вольнодумец» Анаксагор в 428 году до нашей эры был на раз-два приговорён афинянами к смертной казни. По обвинению то ли Клеона, вождя демократов, которые по тогдашнему обозначались словом «демагоги», то ли Фукидида, вождя аристократической партии. Ефросинья где-то изыскала, будто в итоге Перикл, первый стратег и правитель Афин, так-таки заступился за своего друга и бывшего учителя.
В общем, у Кирилла с Ефросиньей настоящее пламя возгорелось как из искры на почве этой солнечно-уголовной темы.
И он назначил ей встречу. Именно встречу, а не свидание.
Встреча была назначена в безымянном скверике возле дома-музея поэта Ивана Саввича Никитина: место достаточно укромное для города-миллионника, в котором в определённые дни сходились торговцы старыми книгами, похожие в своей настырной пристрастности к такому странному делу в стране, практически переставшей читать, на секту неких таинственных заговорщиков. В любом случае, наплыва покупателей здесь не обнаруживалось. Чаще всего воронежцы наведывались в скверик к этим угрюмым и молчаливым книжникам с каким-то интеллектуально-ностальгическим томлением, желая окунуться в атмосферу книг, которые они когда-то так любили читать в эсэсэровском детстве.
Как особая здешняя достопримечательность, был известен среди них некий продавец лет шестидесяти, Коля, одетый как бомж, живущий возле помойки элитного дома. То есть одетого в весьма благородный прикид, но явно с чужого плеча. То весной или осенью кожаный американский плащ до щиколоток, то зимой матёрая увесистая дублёнка, в которой можно спрятать три таких дробных букиниста. Иногда на Коле можно было даже заметить некоторые пусть и весьма благородные вещицы и аксессуары, но очень даже женской направленности, хотя и без претензий на тот же трансвестизм с фетишистской подоплёкой. Одним словом, то Коля придёт с медово-янтарными бусами на груди, то с дамской моднючей сумочкой или напялит шляпку-клош, то бишь «колокол», из бардового фетра с черной розой, нависавшую ему по самые глаза – из реестра вернувшейся через сто лет моды двадцатых прошлого века.
Однако истинная особенность шестидесятилетнего Коли не в том являлась. Была она против уровня таких его способов самовыражения на порядок выше и поднималась чуть ли не до социальных высот, однако всё же благородно-тонко удерживаясь от болезненной язвы диссидентства.
Одним словом, если некий странствующий покупатель на этих завораживающих развалах Колю только словом одним единственным «зацепит», так тот ему тут же с лихорадочной торопливостью, почти отчаянно, но не без возвышенного романтизма возьмёт да и признается, что он самый что ни на есть тайный родной брат Владимира Путина. Некоторые воронежцы именно из-за него сюда нет-нет да и заворачивают, притянутые этой заковыристой провинциальной тайной, а там, за разговором с близким родственником президента страны, смотришь и прикупят себе у него какую-нибудь книжицу с вывертом – то ли томик «Античной философии» Асмуса, то ли Макиавелли «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» или те же «Опыты» Монтеня. Как-то неловко будет уйти, ничем не отоварясь у Коли. А завелись такие самодеятельные и не очень как-то опрятные букинисты в Воронеже более чем давно. По крайней мере, посещать их развалы наладился Кирилл ещё подростком. Но задолго до того они загадочно, почти криминально назывались «чёрным» рынком и располагались в лесном пригороде. И его тогдашние посетители почему-то невольно чувствовали себя чуть ли не тайными борцами с коммунистическим режимом или, более того, заговорщиками сродни народовольцам-бомбистам, только функции взрывных снарядов играли недоступные советским читающим массам в книжных магазинах произведения Дюма-папы, Джеймс Джойса, Станислава Лема, Марселя Пруста, Джона Апдайка, Альбера Камю и иже с ними. Потом эти развалы зачитанных книг, одинаково пахнущих старыми мрачными «сталинками» и «хрущёвками», не помнящими ремонта, а то и обычного дежурного мытья полов, по мере так называемой демократизации нашей страны, перебрались на центральные воронежские улицы, странствуя по ним год от года, пока не осели на перекрёстке улиц Карла Маркса и Никитинской, напротив лютеранской кирхи.
В свой сюда недавний заход, днями буквально, Кирилл приобрёл у «брата» Владимира Владимировича неувядающую крутизну двадцатилетней давности – книгу Эриха Гамма «Приёмы объектно-ориентированного проектирования. Паттерны проектирования».
В назначенный час утончённая, робкая и романтичная Ефросинья отчаянно ступила в это особое логово букинистов, похожее на мрачное капище книжных идолов. Она словно сошла в Книжный ад, по дороге в который роль Верлигия явно предназначалась Кириллу.
В любом случае, эта их здешняя встреча была одним из самых энигматичных свиданий в мире. Почти мистическим, почти сакральным.
Ефросинья пришла на свидание – рыдая, взахлёб. Она принесла свои яркие и чуть ли не звонкие девичьи слёзы в это паранормальное место, где не исключены в полнолуние огненные костровые жертвоприношения более не пользующихся спросом произведений. Она плакала на ходу, что придавало её слезам особо волнующий вид. Это были быстротекущие, мечущиеся слёзы. Они пропитали всё лицо Ефросиньи и, более того, стеклянными золотистыми искрами разлетались во все стороны, отсвечивая зыбкое осеннее сияние взвихренного ливня обильных листьев, – янтарно-кленовых и кофейно-каштановых.
– Займите мне двенадцать тысяч! Немедленно! Только не спрашивайте, зачем! – громко и как-то бесстыже отважно, скорострельно выпалила Ефросинья и наскоком обняла Кирилла, больно ткнувшись подбородком ему в грудь. – Иначе я никогда не выйду за вас замуж!
«Разум же беспределен и самодержавен и не смешан ни с одной вещью, но один он существует сам по себе» Анаксагор из Клазомен.
– А я разве звал Вас? – вздохнул Кирилл.
– Оставьте это мне… – как-то очень современно, всем лицом и словно даже плечами усмехнулась Ефросинья. – Так что насчёт бабла?
– У меня случайно как раз есть с собой такая сумма…– напряжённо вздохнул Кирилл. – Так и возьмите! Вот, пожалуйста! То-то и всего… Зачем так пугать народ своими безутешными рыданиями. Народу и без того живётся невесело.
Ефросинья тихо, невнятно, как бы неким нутряным и вовсе не своим, даже вовсе нечеловеческим голосом вздохнула.
Кирилл неловко, оскользнувшись, подал ей деньги, сжимая их в комок обеими руками, – всё, что в эту минуту нашлось в его карманах благодаря лихорадочному, горячечному сыску.
Он даже запыхался через такой неожиданный срочный поиск денег. Болезненный холодный пот объявился на его лице, как предутренняя роса, выстилающая пойменный луг.
– Считать будете?! – нервно-строго хмыкнул Кирилл.
– И не подумаю… – побледнела Ефросинья.
– Тогда – я сам. Деньги счёт любят…
Вышло одиннадцать тысяч с хвостиком.
– Я могу снять с карточки! – заполошно вскрикнул Кирилл.
– Обойдусь… – поморщилась Ефросинья.
Он, как отгоняют от лица назойливого азартного комара, точно таким же порывистым взмахом ладони с облегчением согнал с лица самую настоящую болезненную судорогу.
– Почему вы не спрашиваете, когда я их вам отдам?! – напряжённо, чуть ли не язвительно вскрикнула Ефросинья.