Не вынося боли, Алексей вернулся в зал и посмотрел в сторону открытого окна – вернулись мысли о самоубийстве. Но внезапно его снова ослепил сильнейший удар молнии, озарившей небо, как погожим солнечным днем, и тут же оглушил грохот грома, будто разом взорвалась вся планета. Леша рухнул на пол. И в этой кромешной тьме послышался его истошный крик. От боли и отчаяния. Крик, обращенный ко всему, что его окружало, ко всему, что произошло, ко всей его никчемной и ничтожной жизни, которую ему надоело терпеть:
– Не-е-ет!!! А-а-а-а!!!
Леша кричал вплоть до потери голоса, сменив протяжный крик на громкий рев.
– За что? Я не достоин такой кары! – твердил Вершинин, истерически посмеиваясь и все ближе и ближе подползая к окну. – Ха-ха, мне это, наверно, снится, – он приближался к пропасти без всякого страха и упрека. – Этого просто не может быть – я же хороший, как же я довел себя? Не могли они все погибнуть из-за меня. А сколько еще невинных людей погибнут от оружия и наркотиков? Почему тогда все преступники живут припеваючи, а не мучаются и не гибнут от страха и боли… как я?! Несправедливо! Я сейчас… просто спрыгну вниз. От падения во сне обычно просыпаются, так? Нет… А как же родители?! Они же просто не перенесут этого, – Леша говорил обо всем подряд, что только приходило ему в голову, глядя на парковку и газоны внизу. – Страшно? Ты сыкун?! Знаешь почему? Улететь туда – это для трусов. А ты же не трус? Остаться наверху и бороться – вот что достойно тебя… Кто это говорил? Да на хуй – он прав! Может быть, я и виноват, но я готов покаяться, готов измениться. Я начну… начну прямо сейчас! – Вершинин отполз от раскрытого окна, сбросил с кровати свои штаны, порылся в их карманах и вытащил оттуда шматок измявшихся купюр. Подержав их в руках, Леша завороженно посмотрел на них и рассмеялся. – И из-за этого я пресмыкался?! Именно эту гадость я смел ценить и уважать?! Не ради вас я жил! – выругался он на денежные бумажки, к которым у него с бешеной скоростью возгорелось отвращение. – Я смешен… просто смешен! – удивлялся Вершинин и стебался над собой. – Так пропади оно все – летите, убийцы!
Он сгреб в ладони все купюры и монетки, которые у него были, поднес их к окну и, взметнув руки вверх, пустил деньги в свободный полет. Монеты камнем полетели вниз, а купюры еще немного парили в прохладном воздухе, но вскоре намокли от дождя и стремительно упали вниз. Пятитысячные, пятихатки, косари и полтинники нашли свое пристанище на асфальте, на газоне, на окрестных крышах и карнизах, а некоторые приземлились на дорогу, уносясь вместе с потоками дождевой воды неведомо куда. Леха наблюдал за этим, почуяв несущественное, но все-таки облегчение.
Одно движение и Лешенька мог полететь к земле вниз головой, как и его деньги. Вздохнув, он произнес:
– Наверное, пришла и моя очередь?!
Леша считал, что никто на этом свете не смог бы найти выход из его ситуации лучше, чем суицид. Никто не сможет понять его и простить: к нему ничего хорошего испытывать не будут, вспоминая лишь о его поступках, о том, что он убийца, насильник, предатель.
«Решено! Умирать так умирать. Выхода нет, – думалось ему, когда он смотрел вниз. – Сколько я сотворил, сколько всего испортил своей упрямством, цинизмом, эгоизмом. Я убивал, крушил судьбы, думая только о себе – вот и додумался! Лучше я приговорю себя сам, чем кто-то посмеет решать мою судьбу. Так будет лучше для всех… и для меня – я знаю, что многие обрадуются, когда узнают, что меня нашли вон на том симпатичненьком газончике. Мало кто расстроится, мало кто будет оплакивать – простите все… я сам это сделал, потому что понимаю, что больше не могу так жить… Такая жизнь рано или поздно должна была зайти в тупик. Как же было прикольно тогда, как круто, как хорошо – я был на коне… на вершине, а сейчас здесь… собрался прыгать с этой вершины… А на самом деле я на дне, на самом грязном, темном, противном дне… просто в жопе! Только и ждут там на небе, чтоб встретить меня и засудить, ждут, что я сам к ним отправлюсь. Здесь я никто – вот так и заканчиваю свою замечательную жизнь… Не поминайте лихом, люди! А я-то думал, что выше всех, хитрее, умнее, богаче! Ха-ха-ха, как бы не так! Вот она моя хитрость: умираю самым жалким способом, чтобы не судил никто живого, чтобы жалко всем было, а богатство… богатство вон оно… по лужам плывет, а жизнь… загнал себя в угол и только… Куда же дальше? Только вниз… Ничего не исправить, сам виноват – думал же, что живу, наслаждаюсь, но, видимо, это не навсегда. Нечестно и жестоко… Ну-у?! Давай же, Леха, прояви свою твердость и решимость хоть здесь! Давай же…»
Вершинин, держась за створки, поднялся, замочив ноги в воде на полу. Встав на край, обдуваемый ветром и обмываемый дождем Вершинин молча боролся сам с собой, пытаясь принять последнее в своей жизни решение…
«Вот я и здесь… Поверить не могу. А ведь уже было что-то подобное… даже сегодня. Когда домой возвращался. После того как Мишаню приговорил. День весь этот гребаный, мысли там всякие, предчувствие плохое. Думаю, вот сейчас выверну руль на 150 км/ч на трассе, вылечу в кювет, начну кувыркаться и в деревце какое-нибудь влечу. Шею сломаю… да и все остальное к черту – так ведь всем лучше… Я же столько всего сделал – смерть моя реально ничего не искупит, боли хоть поменьше от свершенного будет. Раз и привет… Но что же я делаю? Что же я творю? Понимаю, что не то. Но продолжаю, не останавливаюсь… Сам я виноват, сам себя разрушил – обратного пути нет… Но сидел я за рулем, выжимал из машины последнее и внезапно понял, что не сделаю этого, не сверну в кювет. Потому что я трус, эгоист – я не лучше всех этих Трофимов и Тимофеев! И чего же я хочу сейчас?»
Вершинин стоял у окна со слезами на глазах, понимая, что он не прыгнет: никогда и ни за что. Он слишком труслив, чтобы посмотреть смерти в глаза. Он расстроился, что не смог даже ногу в воздух поднять, что даже на это он не может решиться, взвесив, кажется, все на свете. Вот кем бы он был, если б не деньги и понты… Мелкий, трусливый, ничтожный, слабый, задавленный, неспособный на свершения паренек, который готов всю жизнь просидеть взаперти, лишь бы его не трогали. Новая жизнь его раздавит, ибо он из себя толком ничего не представляет.
В шуме бушевавшей грозы Вершинин услыхал, как заваленный одеждой то ли на кровати, то ли где-то на полу пиликал и вибрировал его «Айфон», посылая в темноту синий проблеск экрана. Алексей, чуть не поскользнувшись на самом краю и не полетев камнем вниз, ринулся к телефону. Раскидывая все вокруг, он схватил телефон с разбитым в бою экраном, провел по нему трясущимися пальцами и поднес к уху, не представляя, что его ждет на другом конце провода:
– Алло? – со страхом и дрожью в голосе произнес Алексей.
– Алло? Это вы, Леша? – заговорил приятный женский голосок.
Судя по голосу, девушка заметно волновалась, была чем-то обеспокоена, куда-то торопилась. Леша удивился, ведь все женские номера телефонов у него записаны по именам и фамилиям – бывали даже случаи, когда вместо имени в телефонной книжке какая-нибудь особа записана у него по выдающимся параметрам внешности. А вообще приятно, когда в такой решающий жизненный момент, когда не знаешь, куда деться, можно с легкостью отвлечься на разговор… да еще и с дамой.
– Да, – Леша пытался включить обаяние на полную, но этого сделать не получилось: во-первых, из-за всей ситуации, а, во-вторых, он сорвал себе голос и из-за отсутствия передних зубов шепелявил. – Это Леша, – тихо и неуверенно продолжил он.
– Это медсестра из первой городской. Меня Маша зовут, помните?
– Да-да, конечно, как же тут забудешь. Привет.
Было слышно, как она усмехнулась – наверняка из-за Лешиного голоса. Но ее тон мигом стал серьезным и расстроенным одновременно – это насторожило Вершинина. Он понял, что девушка мнется, прежде чем продолжить разговор, поэтому, набравшись смелости, спросил:
– Что-то случилось?
В трубке тяжело вздохнули. Явно Маша была не из тех, кто, прикрываясь уходом за больными, берет телефоны у симпатичных мальчиков или кадрит родственников пациентов и приглашает их на свидания.
Любому человеку всегда тяжело переносить трагедии. Врачи и младший медперсонал – это дело особенное, однако чем больше работаешь в больнице, тем быстрее привыкаешь не замечать этого. А вот тем, кто в медицине недавно, поначалу трудно не только в профессиональном, но и в моральном плане…
Собравшись духом, медсестра Мария начала с сожалением:
– Леша, понимаете… Дима…
– Что Дима? Что-что?! – громче заговорил Леша, желая услышать наконец проблему. Оперативно понять, в чем дело, не получалось: разные мысли лезли в голову к Вершинину – сначала нужно было заставить девчонку выложить все. – Говори же! – приказал Вершинин.
Медсестра Маша так испугалась повышенного тона на другом конце провода, что не стала тянуть и вывалила на Лешу все сразу. От новости у Лехи чуть не случился сердечный приступ – это подкосило Вершинина окончательно…
– Ваш друг… Дима Тихомиров… умер несколько минут назад…
Дыхание перехватило. В горле застрял ком. И без того измученное сердце проткнули раскаленным шилом. Леша вытаращил глаза, медленно отодвигая от уха телефон, в котором Маша продолжала что-то говорить. Потеря друга окончательно потушила в Алексее желание жить. Он не мог поверить, что жизнерадостный, улыбчивый, мудрый, дорогой ему человек умер…
Как такое вообще возможно? В голове не укладывается… Тихомирова больше нет… Димки нет…