Холмогорцева решила пойти к мальчику Олегу, но Анюта ухватила ее за курточку и спросила:
– Тетя, а почему ты без своего дяди?
– Я поссорилась со своим дядей – он не захотел сюда идти, поэтому я пришла одна, – стараясь как можно проще излагать свои мысли, говорила Холмогорцева, усевшись на коленки и ничего не утаивая. Дети наверняка видят, когда взрослые им врут.
– Это плохо, тетя. Зря ваш дяденька сюда не пришел, – сказала Анюта и продолжила рисовать, а Александра Игоревна направилась к Олегу.
Мальчик был маленький. Он играл с паровозиком, у которого отвалилось колесо. Олег уже готовился громко расплакаться из-за поломки, но Холмогорцева подошла к нему и помогла:
– Позволь я починю? – спросила она, а Олег, открыв рот, чтобы заплакать, тут же захлопнул его и протянул женщине игрушку.
Холмогорцева бережно рассмотрела паровозик Олега и прикрепила колесо к остальным – проверив прочность, она вернула паровозик мальчику. Тот поднял голову и удивленно посмотрел на нее, сказал ей «спасибо», проглотив при произношении несколько букв. Олег продолжил играть, а Холмогорцева не хотела уходить в другую комнату, решив спросить Олега о брате, но сиротка опередил ее:
– Тетя, если вы хо-хотите меня за-забрать, то у вас ни-ничего не получится.
– Почему же? – удивленно поинтересовалась Александра Игоревна.
– Потому что… потому что, – у Олега были проблемы с произношением, к тому же он еще и заикался, – мои новые па-папа с мамой за-забрали к себе моего бра-братика Дениску. Они вернутся за мной… скоро… очень с-с-скоро.
– Что ж, хорошо, я поняла, – удивилась такому ответу она и привстала.
– Спасибо за паровозик, т-т-тетя, – с трудом договорил Олежка.
– Пожалуйста, – удивилась Холмогорцева. Ей стало жалко этого смышленого и непоседливого малыша, ведь она прекрасно понимала, что за ним никто не придет и что он вряд ли разыщет своего братика.
Александре понравилось быть в обществе детей, но она и сотрудница детдома пошли дальше, посмотрев немного, как дети одеваются и уходят на прогулку (у каждой группы была своя площадка). А пока настала очередь последнего на сегодня помещения для детей среднего школьного возраста.
В последней комнате Холмогорцева услышала уже более взрослую речь, игрушек там было меньше, чем в предыдущем помещении. Там стояли стеллажи с книгами, кассетами, дисками, настольными играми – это помещение напоминало некое слияние игровой комнаты и школьного класса, и аудитория здесь была постарше и посерьезнее. После такого впечатления от прошлой комнаты, от художницы Анюты и Олега, Холмогорцева не знала, чего можно было ждать от сирот постарше. Когда она появилась в классе, все отвлеклись от своих дел и разговоров, посмотрели на нее и практически замолкли. Она почувствовала себя неловко, но продолжила смотреть на них. Старшенькие смотрели на нее с укором, понимая, что их уже вряд ли кто-то приютит, вряд ли они обретут свой дом, так что им остается только дожидаться своего совершеннолетия в этих осточертевших им стенах. Холмогорцева всматривалась в каждого и сразу же угадывала по лицу и жестам характер и манеры этих подростков, которые уже давно взбились в компашки по интересам. Они понимали, что никому не нужны, поэтому единственным занятием здесь для них был срыв устоявшейся дисциплины. А что же тогда могли вытворять отбившиеся от рук выпускники?
И воспитатели у них были уже построже, а учителя так вообще напоминали тюремных надзирателей. Эти дети постепенно отбивались от внешнего мира, от всего общества, считая, что они находятся в каких-то клетках, вольерах, а за стеклами, стенами и заборами каждый день проходят люди, которые смотрят на них в последнюю очередь, как на зверей, давно уже выбрав из более младших того, кого заберут. Тут в комнату зашел один из «надзирателей» и скомандовал одеваться на прогулку – народ в комнате зашевелился. Холмогорцева и сотрудник детдома прижались к стенке, пропуская выходящих детей.
С первой же секунды пребывания в этой комнате Александре Игоревне бросился в глаза невзрачный и тихий мальчишка, сидящий особняком от всех в углу комнаты, наклонившись и листая какую-то книжечку, робко сгорбившись над ней. Холмогорцева осторожно подошла к нему, остановилась около ребенка, пытаясь заглянуть ему в лицо или хотя бы посмотреть на книжку, которую тот так тщательно изучает. Волосы у мальчишки были русые и кудрявенькие на кончиках, подбородок остренький, скулы плавные, немного длинный носик – это единственное, что мимолетно углядела Александра у мальчика. Она рассмотрела и ту книжку, которую листал мальчик – это был учебник математики. Находясь с мальчиком всего несколько мгновений, Холмогорцева ощутила совершенно иные чувства по отношению к этому сироте, чем к остальным, будто именно его она искала, будто его всегда любила как родного, будто шла сюда именно за ним. Не видя его лица, она уже заранее знала, кто это, какая у него внешность, какой характер, какие мысли, какое поведение. Своим странным, невзрачным и простеньким видом он тянул ее к себе, подсознательно звал ее. Кажется, забрать мальчика суждено было только ей, а ему суждено было назвать ее мамой и полюбить так, как не любил никто прежде.
– Дима, Димочка! – сказала вошедшая воспитательница, сопровождающая детей на прогулку. – Пойдем же. Все уже давно на улице, а ты еще здесь – потом досмотришь эту книженцию.
Она подошла к мальчику, одетому в коричневую толстовку с капюшоном, черные брючки и кроссовки, не обратив внимания на стоящую рядом Холмогорцеву, и прикоснулась к его спине. Он обернулся к учительнице, и Александра Игоревна разглядела его черты лица, поразившись тем, что именно так она его и представляла, как сердцем чувствовала, надеясь на то, что и он ответит ей взаимностью. Она захотела как можно скорее забрать его. Тем временем Дима Астафьев быстренько приподнялся с пола, прижав к себе учебник – педагог попросила его оставить книгу, но он отрицательно покачал головой и в обнимку с книжкой побежал одеваться. Не узнав этого ребенка поближе, Холмогорцева уже полюбила его; увидев Диму в первый раз в жизни, ей казалось, что она знала этого мальчика уже давно. Опытная сотрудница поняла, что пришедшая женщина нашла того, кого искала, поэтому с радостью показала ей, куда можно обратиться по вопросу усыновления, а потом, выведя Александру Игоревну на улицу, она направила ее туда, где обычно гуляет эта группа детдомовцев.
Холмогорцева на всех парах помчалась туда, проговаривая одно только его имя, которое ей очень понравилось. Обнаружив нужную группу, Александра Игоревна подошла к учителю и решила выведать у нее все о невзрачном Диме, покорно выждав, пока требовательный педагог отругает другого мальчугана за какой-то проступок. Когда учитель уселась на скамеечку, посматривая по сторонам и еще теплее завернувшись в свой плащ, защищаясь от прохладного ветерка, к ней подсела Холмогорцева, нетерпеливо попросив разрешения поговорить с Димкой.
– А вы кто, собственно, будете? – строго спросила воспитательница, с недоверием посмотрев на молодую женщину.
– Я хотела бы усыновить Диму Астафьева, – быстро проговорила возбужденная Холмогорцева. Когда воспитательница кивнула, Александра молвила следующее. – Могу ли я поговорить с ним?
– Поговорите… если сможете, – тихо произнесла педагог. – Вы не против, если я закурю?
– Нет-нет, пожалуйста, – махнула руками Холмогорцева. – А почему я должна пробовать? С ним что-то не так? – разволновалась она и стала говорить все быстрее и быстрее. Ее всю трясло, она хотела как можно быстрее обнять своего ребенка, с которым ее свела судьба, а педагог наоборот с каждой секундой говорила все ленивее и ленивее.
– Да нет, все так, – отвечала она. – Все с ним нормально: семь лет, здоров, только на этом фоне, – воспитательница постучала себе по голове, – немного не как у всех.
– Что же вы имеете в виду? – напугалась Александра Игоревна.
– Нет, ничего такого страшного, – поспешила успокоить ее воспитательница. – Вот вы посмотрите в ту сторону, – сказала она и кивнула в сторону Астафьева.
Дима сидел в сторонке от всех, на лавочке около голых кустов, завернувшись в толстую куртку, шарф и шапку, продолжая увлеченно разглядывать книгу и ни с кем при этом не общаясь.
– Бедный ребенок, что же с ним такое? – снова спросила Холмогорцева, не понимая, в какой неведомый ей ранее мир она попала.
Докурив сигарету, которую у нее хотели стрельнуть старшие воспитанники, за что они хорошенько огребли, громко выслушав все учительское недовольство, пожилая воспитатель (здесь ее прозвали Железная леди) наконец ответила своей собеседнице, усевшись на лавке поудобнее: